Так же, как раньше

…настоящему, чтоб обернуться будущим, требуется вчера. И. Бродский

      — …а во-вторых — с самого начала любой больной задается вопросом: каким он будет, когда встанет на ноги? Прошел всего год, и этот мир оправится, но останется миром без Стива Роджерса. Речь вообще не о нас — не о Мстителях, которые не смогли ни защитить Землю, ни толком отомстить за нее. Нам нужно вырастить поколение, которое само будет защищать Землю,— потому что будет ее знать, потому что будет нести, извините за пафос, бремя любви и верности. Это поколение — вы. Студенты нашего нового Роджерсовского института.       Тони кивнул залу и легко сбежал со сцены. Под оглушительные аплодисменты, пока на огромном экране крутилась видеонарезка под проникновенную музыку — корпуса, аудитории, лаборатории, лица, — он вернулся на свое место рядом со мной и плюхнулся в кресло. По дороге успел подмигнуть Бэннеру в соседнем ряду и помахать еще кому-то в глубине зала. Наверное, Паркеру — и как только выцепил его среди других первокурсников?       — Хорошая речь, — заметил я. — И про больного хорошо. Правда, очень неприятно, когда больной все-таки умирает. У меня умирали.       — Что, тоже растерял остатки веры? — спросил Тони с какой-то кривой усмешкой.       — Мне не нравится это слово.       — Какое?       — «Тоже».       — Да нет, я не о себе. Я, видишь, кручусь… как вода в унитазе. Чтобы и эти поверили. — Он оглянулся на студентов в зале.       — Не можешь доказать — помоги поверить, — усмехнулся я в лад Тони. — За тобой они пойдут.       — Да, я тот еще светоч…       Мне показалось, или он опять вспомнил Роджерса? Мелькнула мысль: а ведь я до конца не понимаю, кем для них был Капитан Америка и чем стала его гибель. Щелчок Таноса убил половину людей, но, похоже, именно с Роджерсом каждый из оставшихся Мстителей был бы готов поменяться местами.       Из зала мы вышли вместе. Бэннер на ходу обменялся с Тони рукопожатием и деликатно замедлил шаг. Я прекрасно понимал, что они затевают: Тони опять будет просить меня возглавить медицинскую школу при институте. Он сманил всех, от Бэннера до Тора — если начистоту, мне даже думать не хотелось, к чему там приспособили этого здоровяка, вроде бы он ассистент у Джейн Фостер, с которой они то ссорятся, то мирятся. А меня хотели приспособить понятно к чему. Тоска по медицине становилась с каждым днем все глуше, но я знал — это потому, что я в нее не суюсь. Сначала, еще в Камар-Тадже, мне казалось, что я зашел туда, куда не следовало, а теперь я не могу вернуться туда, откуда никогда не собирался уходить.       — Док, — начал Тони, — ты же не собираешься навечно приковать себя к этому своему Котлу Космоса?       За год знакомства мы научились не ходить вокруг да около, и я уже знал, что он скажет дальше.       — Нам нужна твоя помощь. Ты же доктор.       — Тони, отвяжись! — не выдержал я. — Я не доктор, я, как выражается Паркер, выпендриваюсь. И только потому, что я больше не доктор. Ты понимаешь, что это такое — когда не можешь заниматься любимым делом? Вот представь, если бы ты попал в аварию и потерял…       — …мозг? Я уже собрал себе запасной. Но этот мне дорог, так что не крути мне его. Ты нужен нам. Ты нужен мне, док. На полставки. Найдется у тебя время в твоих астральных делах?       — Извини, Тони, мне слишком нравится говорить, что я, в отличие от всех, на тебя не работаю. Хочешь отнять у меня эту последнюю привилегию?       Тони заржал. Если Тони Старк смеется в ответ на вашу дежурную шутку — вы ему по меньшей мере симпатичны. Если, конечно, вы не полковник Роудс, над чьими шутками Тони не смеется, кажется, принципиально.       Уже на крыльце мы договорились, что завтра Тони отвезет меня на базу Мстителей, чтобы «обсудить перспективы сотрудничества», и распрощались. Он уехал, а я остался глотать уже привычно свежий воздух. Прозрачная пустота улиц будто подрагивала под неостановимым ветром. Было немного тоскливо смотреть вокруг и понимать, что Нью-Йорк все еще плохо видит, плохо слышит, с трудом дышит, — но над размокшим от дождя пейзажем плыли маленькие грязно-серые облака, не способные спрятать беззащитное и бесстрашное солнце.

* * *

      Кристин как-то заметила, что не ожидала от меня такого умения вписываться. «Сменил корону на мантию» — так она выражается. Но даже после всего, что случилось — ответственность за Санктум Санкторум, Танос, работа с Мстителями, — я не был уверен, что «вписался», скорее просто приспособился к этой новой жизни. Будто она — огромный зал, где идет шумная вечеринка-маскарад, а я гость, который все еще пытается сообразить, что происходит, чтобы не выставить себя самозванцем. Мне выдали маску, остается только поправлять ее, чтобы не сползла, и делать то, чего от этой маски ждут. И для меня это нормально. Что-то не так с моими представлениями о нормальной жизни.       Вот и сейчас я смотрел на базу Мстителей и ничего не понимал. В первые месяцы после трагедии это здание казалось бессмысленным. Недоразумением. Тони в чем-то был прав, оно напоминало о том, что Мстители оказались бессильны. Но теперь оно выглядело как оплот, опора, в нем ощущалось живое дыхание. У меня было такое чувство, что это и мой дом тоже, а я, как обычно, просто все усложняю.       Мы сидели на скамейках у входа. Меня всегда удивляло полное равнодушие Тони не только к роскоши, но даже к уюту — кто ему мешал закупить приличные скамейки, хотя бы как в парках? Впрочем, способность Тони вольготно развалиться даже на простой лавке поражала воображение еще больше.       — Ты же понимаешь, док, современное образование ни к черту. Молодых учат действовать по протоколу, а не решать — хотя бы за себя. Мы с Кэпом лаялись до соплей, но он был прав в главном— если ты хороший человек, ты скорее примешь правильное решение.       Я не привык считать себя хорошим человеком. Да и просто человеком, кажется, за все эти годы почти отучился — время, тупое и сильное, вытягивало меня, как вытягивают позвоночник больному, делало из меня какую-то резиновую куклу. Вокруг меняются картинки, все разное, но ты-то одинаковый. И время от времени наваливается усталость, и хочется, чтобы все прекратилось или хотя бы приостановилось.       — Ты примешь правильное решение, если у тебя достаточно знаний, — не сдержавшись, возразил я.       Древняя посмотрела бы на меня как на жалкое насекомое, услышав про «знания», но мне всегда нестерпимо хотелось спорить с Тони, когда он ударялся в патетику.       — Знаний мало, док. Нам нужны не просто солдаты, инженеры, врачи, нам нужны в первую очередь хорошие люди. А они сами собой не вырастут, мы должны их защитить. И если мы не можем подавать пример, на черта мы вообще сдались? Пеппер через месяц рожать, а я не знаю, хочу ли я растить мою дочь похожей на меня.       Я пожал плечами и усмехнулся. Так кривить губы я научился еще в школе, эта усмешка будто одевала все тело вполне камартаджистой магической броней. По-моему, Тони единственный человек, которого этим не взбесить. Возражать почти расхотелось.       Внезапно над нами пролетел дрон с увесистым пакетом. Тони поднял брови, встал, потянулся до хруста.       — Парни дронов за жратвой гоняют, — пояснил он. — Либо Пит, либо Баки.       Я последовал за Тони. Дрон висел в воздухе и смирно ждал, пока не распахнулось одно из окон. Из окна вырвалась красная занавеска и высунулся Паркер. Он отцепил пакет, перегнулся через подоконник и стал похож на футболку, висящую на спинке стула.       — Здрасьте, мистер доктор! Мистер Старк, я нужен? То есть вы мне нужны, я хочу кое-что показать!       Тони закатил глаза и кивком дал Паркеру разрешение. В окне остался торчать клочок красной занавески, как язык, и Паркер с пакетом в руках проворно спустился на паутине. Тревожно запахло чизбургерами.       — Значит, сначала я взял немного иридия, можно? Потом нагрел…       — Пит, ты очень подробно живешь, — перебил его Тони. — Помнишь свои отчеты Хэппи? Знал бы ты, насколько это было чудовищно — выслушивать от него, как ты показал дорогу доминиканке, как она угостила тебя хот-догом…       — Не хот-догом, а…       — Неважно, вечно жрешь всякую дрянь.       Паркер просиял, будто ему сделали неслыханный комплимент, и проворно развернул промасленную бумагу.       — Будете, мистер Старк? А вы, мистер доктор?       Тони протянул руку, я тоже кивнул. Чизбургер Паркера исчез как по щелчку Таноса, а пустая банка из-под колы осталась стоять на земле в виде надгробия. Тони поглощал чизбургер так сосредоточенно, словно не ел, а что-то изобретал. Паркер елозил ногами от нетерпения.       — Ну, что там у тебя, показывай. — Тони наконец дожевал и уставился на Паркера.       Тот с одухотворенным лицом человека, совершившего открытие, вынул из кармана какую-то металлическую штуковину вроде зажигалки, излучавшую приятное серебристое свечение.       — Вот. Мощность триста бэннеров. Мы проверяли, здорово! Мистер Старк, для чего это может пригодиться?       И щелкнул штуковиной.       Я ничего не понял, а Тони, видимо, понял и, отогнав плотное облако дыма, буркнул:       — Для мусорной корзины, Пит. В качестве наполнителя.       — А Харли сказал…       — Харли вообще наказан.       Тут, оказывается, есть еще какой-то Харли — наверное, другой юный бандит. Про Баки, упомянутого Тони, я знал — это друг Роджерса, тоже оттуда, был убийцей с промытыми мозгами, стал вроде бы нормальным человеком, пытается найти себя в современном мире, собирается учиться в этом их Роджерсовском институте. Дорого бы я отдал за МРТ его черепушки… Стоп, я же больше не доктор.       — Может, все-таки… — тихо и просительно протянул Паркер.       Тони обругал всех скопом, чтобы, видимо, никого не забыть — ни Паркера, ни неведомого Харли, ни почему-то Ракету («…и хорош выпрашивать у выдры всякую инопланетную бурду!»), — а потом устало махнул рукой.       — Делайте что хотите, лишь бы мы с Брюсом не видели.       Видимо, действие чизбургера уже заканчивалось. Паркер попытался сменить тему:       — Мистер доктор, как ваши дела? Какие планы?       Вечером мне звонил Бэннер и весь изнамекался. С утра Вонг какими-то окольными путями пытался вывести меня на разговор о Роджерсовском институте и осторожно заметил, что может меня подменять в Санктум Санкторум — «…если понадобится». Не знаю, как Тони нашел с Вонгом общий язык, но они общаются, Вонг даже на свадьбе у него был. Так, а Паркера Тони тоже подговорил? Что это за вопрос про планы? И я подозрительно спросил:       — Еще и ты будешь меня упрашивать?       Паркер воззрился на меня с недоумением, вроде бы даже искренним, потом перевел взгляд на Тони.       — Пит, не обращай внимания, док до сих пор считает, что мир вращается вокруг него.       — И правда, мистер доктор, все же знают, что мир вращается вокруг мистера Старка, — хихикнул Паркер.       — Да, поэтому я зову доктора Стрэнджа в наш институт, чтобы еще больше сузить орбиту. А доктор Стрэндж упрямится.       — Паркер, мистер Старк такой большой, а не понимает простых вещей — если оставляешь за спиной прежнюю жизнь, важно не оглядываться.       Во всяком случае, по своей воле, добавил я про себя. Пока тебя не заставят. Впрочем, меня-то никто не заставлял… Как же я устал оглядываться, черт побери.       — А зачем оставлять?       — Ты прекрасно знаешь зачем, Паркер. Затем, что вот. — Я поднял руки и покрутил кистями у него перед носом.       Я никогда не понимал, зачем откровенничаю с Паркером. Но он сам весь как на ладони, мне было как-то стыдно с ним лукавить. А Паркер уже набрал воздуха в легкие, чтобы начать трещать, и Тони с тоской схватился за челюсть, будто у него внезапно разболелся зуб.       — Мистер доктор, я же знаю, что сейчас будет. Я скажу — вам надо учить, а не оперировать, а вы скажете — вот мистер Старк говорит, что мы сами должны быть примером, а я скажу, что доктор — это не тот, кто оперирует, а тот, кому не все равно, а вы скажете, что вам все равно, а я скажу, что если бы вам было все равно, вы бы нашли способ вылечить себе руки, а вы скажете что-нибудь еще, а я скажу, что тоже не просил того паука меня кусать и устраивать мне новую жизнь. Но я и Человек-паук, и Питер Паркер. Вам тоже никто не мешает быть и доктором Стрэнджем, и… ну, доктором Стрэнджем. Нет, глупо звучит, конечно…       Паркер выдохнул. Забавно, когда тебе так неумело, но необидно сочувствуют.       — Лучше бы я завел собаку… — еле слышно пробормотал Тони.       В дверях появился Бэннер, который со спокойным и назидательным видом говорил что-то явно педагогическое виноватому насупленному белобрысому парню, идущему рядом. Тони оживился:       — Док, смотри. Как только Халку накостылял Танос, он скуксился и спрятался за Брюса, не захотел вылезать. А Брюс его пожалел, научился с ним общаться. Брюс смог договориться с Халком, неужели мы не сможем договориться с тобой?       — Попробуй меня пожалеть, — кисло усмехнулся я.       Бэннер помахал нам и направился куда-то по своим делам, а парень, с которым он разговаривал, завернул обратно в здание.       — Харли, иди сюда! — заорал Паркер.       — Сам иди, — явственно донеслось изнутри.       Паркер оглянулся на нас и неохотно поволокся к дверям. Тони молча стоял, сцепив руки за спиной, а я так и не мог понять, почему мне так нравится бывать здесь, у Мстителей. Что меня сюда притягивает? Здоровые отношения, когда никто не давит ни на долг, ни на совесть, ни на жалость? Умение смотреть в будущее не стиснув зубы, а с надеждой, и не дрожать от неуверенности и неопределенности? У меня уже давно крутилась в голове мысль: настоящая жизнь начинается тогда, когда понимаешь, что проиграл. Ты уже принял все ошибочные решения, а судьба уже предъявила тебе все сюрпризы, и можно начинать все заново. А год назад мы проиграли. Сколько бы ни было вариантов будущего — этот открутить назад уже невозможно, остается просто жить. Впрочем, я, возможно, просто переобщался с камнем времени.       Тони, не сводя взгляда с дверей, за которыми скрылись парни, пробормотал:       — Учить и защищать. Больше мы ни черта не можем.       — Давно ли задумался про «учить»?       Тони устало потер виски и улыбнулся какой-то непривычной, скупой улыбкой.       — Да и про «защищать» не больно давно. Про Альтрона помнишь?       — Я лечил столько людей, попавших под ваши, как ты выражаешься, замесы, что для меня все слилось в один сплошной хаос.       — Значит, помнишь, — хмыкнул Тони. — Я извел себя, извел всех на свете, извел бы Брюса, если бы он не свалил. Я считал, что это наша вина, моя вина. Потом мы познакомились с Питом, и Пит начал трещать — если владеешь силой и не используешь ее, то всегда будешь виноват, что не предотвратил. И, знаешь, полегчало. А после Таноса я бы вздернулся, если бы тогда передумал делать Альтрона. Все время бы думал — а вдруг получилось бы? Вдруг это я виноват, что не защитил, не спас?       Я промолчал. Ведь ты и сейчас так думаешь, Тони. Тебе больно, и ты считаешь, что весь этот мир существует лишь для того, чтобы у тебя была эта боль. Я знаю, я сам такой. Когда же ты поймешь, что живешь не только для того, чтобы кого-то защищать, и что другие живут не только для того, чтобы ты их защищал?       От необходимости говорить что бы то ни было — сочувственное или насмешливое — меня избавил Тор, буквально свалившийся с неба прямо перед нами. В джинсах, безразмерной футболке и с топором он смотрелся как… как Тор. Воздух наполнился колючим озоном и почему-то лютой вонью паленой резины. Тони поморщился.       — Привет, Вонючий Мститель.       — Я вообще не к тебе, Энтони, я со Стивеном поздороваться. Ты когда портал откроешь?       — Здравствуй, Тор, — холодно сказал я. — Вообще-то это неприлично — посещать загробный мир как загородный клуб.       Асгардец нахмурился.       — Ну мы же друзья, Стивен.       Честно говоря, я больше двух недель разбирался, как открыть портал в Вальгаллу: очень сложно нащупать место, существование которого не укладывается у тебя в голове. Как говорила Древняя, не пытайся понять, просто привыкай. А Джейн Фостер очень просила выручить Тора — иначе, говорила она, асгардец просто умрет от тоски по семье или сопьется. В конце концов, Джейн сильно помогла и мне, и Храму в составлении карты угроз, и отказать ей я не мог, а самому Тору мы с Тони и Паркером вообще обязаны жизнью. Да и жаль было здоровяка, он и правда потерял все, что у него было. Бэннер осторожно возражал, что нельзя жить иллюзиями, но Джейн настаивала: в иллюзию порталы не открываются, а если получится, значит, Вальгалла существует. Я устал биться и в какой-то момент был готов попросить у Тони исходники М.О.Р.Г. — иллюзиями жить нельзя, но можно, — и все же, как ни удивительно, сумел достучаться. Вот и теперь я, мысленно чертыхнувшись, нарисовал Тору кривоватый искрящийся круг.       — Только смотри, чтобы оттуда сюда ничего не вылезло, — предупредил я.       — О, кстати, — оживился Тони. — Привет Северному Оленю!       Тор обернулся.       — Ступай в зад, Энтони. Если ему про тебя напомнить, он опять изноется, что ты задолжал ему выпивку.       — Вот злопамятная тварь, — фыркнул Тони.       Мы все здесь немного недосчастливы, подумал я. Не уверены не только в своей радости, но и в праве на нее — и все же пытаемся идти дальше. Ведь в голове все просто, как смена погоды: ты можешь сам убрать дождь и зажечь солнце. Насколько же упрощает мир сознание, отравленное ядом свободной воли… в который уже раз упрощает.       Тогда, на Титане, у разрыдавшегося Паркера высыхали, не успевая упасть, слезы. «Иногда не выкрутиться, Тони», — вздохнул я. «Знаю, Роджерс тоже так говорит», — ответил Тони. Хотя следовало бы уже сказать — «говорил»… Двойное кольцо раскололось, когда Танос ударил по мне камнем силы, так что нам оставалось только взять жестяную банку этих межзвездных бродяг — горсткам пыли корабль ни к чему — и отправиться в путь. Ракета отследил нас чудом, прилетел к нам на Торе с его топором, а до этого мы за три недели в полубреду, на краю гибели, успели передумать многое и переговорить о многом. «Никогда бы не подумал, что вы с Тони поладите», — как-то, помявшись, заметил Бэннер. Положа руку на сердце, я тоже.       «Зачем ты отдал камень? — еще раз спросил меня Тони, когда я менял ему повязку, а Паркер то ли уснул, то ли потерял сознание. — Никогда не поверю, что ты просто в меня влюбился, как Роджерс в той книжонке “Мстители в постели”». Я усмехнулся: «Никогда не поверю, что ты ее читал». Тони ответил, что ему пересказывала Пеппер. Тогда я сумел прикрыть тему, сымпровизировав: «Древняя говорила — тот, кто не несет в себе тайн, подобен мертвым». К счастью, у Тони не было сил ни соображать, ни возражать.       И все время я с ужасом ждал, когда Тони опять об этом заговорит. Пока что мне удавалось отделаться от него успокоительной формулой — «Если я скажу, что случится, этого не случится», и Тони мирился с этой нехитрой причинно-следственной связью. Может быть, потому что сам в глубине души не хотел знать наверняка? Но, похоже, час Х опять наступил. Таращась на портал, Тони задумчиво спросил:       — Док, давай начистоту: почему ты отказываешься?       Да чтоб ты провалился, Тони. Я отказываюсь просто потому, что мне будет больно. Я живой человек, хоть и люблю говорить, что врачи с болью на «ты». Мне проще было умереть миллион раз, подвесив Дормамму на петле времени, чем сказать тебе «да». Я досадливо дернул плечом, а Тони не унимался:       — Ты что-то знаешь? Тебе не надо этого делать? Этого не должно случиться?       — Если я скажу, что случится, этого не случится, — дежурно пробубнил я.       — Скажи, это и есть тот «победный» вариант? Тут мы хотя бы убили Таноса, а остальные что, были еще хуже?       Да что за муха его сегодня укусила? Я надел свое самое загадочное из всех загадочных лиц — Паркер считает, что я тренируюсь перед зеркалом, но это неправда, — и повторил:       — Если я скажу, что случится, этого не случится.       — Значит, я должен что-то сделать, чтобы все получилось, а не возиться с этим институтом? — Тони легонько пнул скамейку носком ботинка. — Или институт — это и есть ключ к победе? Нет, не говори. Не давай надежду.       Не давай — или не убивай? Ты ведь и так надеешься, Тони. Ведь этот Тони Старк не опустил руки и не спрятался в домике у озера. Даже если бы тут все было по-настоящему, я бы не стал убивать живущую в тебе надежду. Но — нет. Надежды нет. Тут — нет. Я ведь сказал правду: один шанс из четырнадцати миллионов шестисот пяти. Ты самонадеянно думаешь, что это он и есть, Тони? Но ты прав — остальные варианты, пусть не все, но многие, еще хуже.       Что тебе рассказать? Как Пеппер после твоей гибели от щелчка Таноса организовала Старковский институт, и Паркер, искавший способ вернуть тебя, своего учителя, все же изобрел вместе со своими учениками машину времени… через тридцать лет, в 2048 году? Рассказать тебе подробности этого апокалипсиса? Или как девочка Ванда, впитавшая всю силу камня разума, в отчаянии разнесла пол-Вселенной? В детстве, в юности, в зрелости, в старости миллионы неслучившихся вероятностей лопаются, как мыльные пузыри, и в каждой из них — все, чем жила душа, все, из-за чего стоит жить… Я отличаюсь от тебя одним: я все это еще и видел. Я видел все эти четырнадцать миллионов шестьсот пять вариантов.       Одни закончились очень быстро: аккуратная кучка пыли на Титане — так себе надгробие. В других все несколько затянулось. Я бы мог ускорить время и докрутить до собственной смерти и этот ролик. Я и сам не понимаю, зачем так подробно смотрю эту реальность, зачем я в ней застрял. Не из любопытства, нет. Здесь… уютно? Несмотря на потери, несмотря на горе. Как будто дождь выплакался в землю, вышло солнце и стало светло и ясно. Опять лезут в голову эти солнечно-дождевые ассоциации, как надоело… И я отвечаю банально и уклончиво:       — Пока мы существуем, надежда есть всегда.       Тони ухмыляется.       — Док, а мы вообще существуем? Или мы просто киношка, которую тебе показал твой камешек?       — Как ты догадался? — внезапно осипшим голосом спрашиваю я.       У Тони темнеет лицо.       — Я…я не догадывался, я пошутил.       Я пытаюсь вспомнить хотя бы одно из своих загадочных лиц и отвечаю:       — А я нет.       Он смотрит на меня. Затем почему-то на свои руки. Судорожно растопыривает пальцы, будто пытаясь ухватить воздух. Дергает себя за ухо, за нос. Потом улыбается. Потом смеется:       — Твою-то мать… Всегда хотел попасть в киношку.       — Так себе развлечение, Тони, поверь.       — Значит, все это, — он описывает рукой в воздухе какую-то немыслимую загогулину, — просто иллюзия? И можно больше ни за что не отвечать?       — Можно. Все закончится так, как должно закончиться.       Тони снова хмыкает.       — Это моя вечная мука, док. Если боишься натворить лишнего, всегда можешь сделать недостаточно. Кэп как-то сказал, когда мы в очередной раз ругались: ты не задумывался, что оружие убивает, пока не встретил свою ракету собственной грудью. Я послал его тогда, а ведь он был прав.       — Ты неправильно ставишь вопрос, Тони. — (Мне бы надо извиниться за то, что я, не удержавшись, сделал его единственный мир кошмаром, а я зачем-то его поучаю.)— Соразмерять действия и последствия мало. Не все зависит от нас. Если я тебе скажу, что победный вариант — это случайность, тебе станет легче?       — Станет.       — А если я скажу тебе, что цена победы — твоя жизнь?       — Станет. Значит, случайность случайностью, но решать все равно мне.       — Это правда. Решать тебе.       — А ты расскажешь обо всем… ну, тому, другому… настоящему?       Не расскажу. Потому что ты, Тони, скажешь себе: я же чертов гений. У меня есть эта чертова броня. Я смогу что-нибудь придумать, я смогу выкрутиться. Ведь нет ничего плохого в счастливом исходе. Ничего плохого, это правда. Но не в этот раз. Ты чертов гений, но ты не сможешь, я знаю, я видел. Я много раз это видел, Тони. И я отвечаю:       — Нет. Если я скажу ему, что случится, этого не случится. Я знаю, я пробовал.       — Вот и не говори. Не хочу, чтобы он колебался.       — А он не будет. Он и так все поймет.       Как и ты все понял, Тони. Тебя нет. А для меня это не жизнь, это бесплатный образец на пробу. Но здесь я знаю, что у нас с Кристин все было бы хорошо, будь она жива. Тебя не существует, но тебе все равно больно. Мне тоже больно, Тони, но я знаю, что этот мир исчезнет, и боль станет меньше. Именно поэтому, а не потому, что я такой сильный, я ни на что не жалуюсь и ничего не жду.       И я единственный знаю, когда здесь кончится время. Тогда, когда я умру. Почему я не могу прервать его усилием воли? Силы, в которые я верю и не верю, прошу вас, сделайте так, чтобы все эти люди исчезли, это будет милосерднее. Если бы я не проговорился Тони, то прожил бы эту довольно счастливую жизнь — как прожил остальные, в которых не рассыпался в пыль, — и умер. Умер, чтобы тот, другой, настоящий Стивен Стрэндж, который сейчас сидит на Титане и судорожно сжимает камень времени…       …вздрогнул и очнулся. Тот, другой, настоящий Тони тряс меня за плечо. А я не знал, как теперь смотреть ему в лицо. Что ж, попробую так же, как раньше.