Либерта

— Сколько тебе лет? Презрительный взгляд бармена вызвал ответное холодное свечение светло-серых глаз. Девушка ловко вскочила на высокий стул у стойки, обхватывая ногами холодную металлическую ножку, и отрешенно уставилась на неприветливого парня, взбалтывавшего в этот момент лениво какую-то гремучую во всех смыслах смесь в начищенном до блеска, но уже чем-то заляпанном шейкере. Она подперла голову обеими руками и угрюмо посмотрела на него исподлобья. Короткое невзрачное платье грязно-голубого цвета болталось на худых до неприличия плечах, а растрепанные русые волосы до плеч спадали невпопад на лоб. Какое-то время она сидела абсолютно молча, будто находясь в состоянии некоего утомленного транса. «Накачаться, что ли, чем-то успела девка?» — пронеслось в голове у бармена, которого уже начал откровенно раздражать этот назойливый немой взгляд, никак не способствовавший увеличению денег в кассе. — Брать будешь чего? Ты в адеквате, алле? Грубо, но он так привык. В этом не особо престижном, но довольно популярном среди, так называемых, отбросов общества ночном клубе и работники, и посетители могли позволить себе практически все. И если откровенные оргии здесь были обычным явлением, то грубое обращение с клиентом можно было бы считать ангельским поведением. — Молоко. Парень чуть не выронил шейкер и замер на месте, в шоке переводя глаза на посетительницу. Он подумал даже, что ослышался, но в следующий момент его накрыла волна злости. Сероглазая смотрела на него все тем же хмурым слепым взглядом, и это именно ее хрипловатый и звонкий голос, похожий на голос маленького ребенка, но с налетом взрослого пессимизма произнес несколько мгновений назад странное слово, которое здесь, у этой барной стойки, слышать не привыкли. — Ты чокнулась, детка? Вали домой к мамочке. Я не продаю этот отстой. Ты хоть знаешь, куда пришла? И прикрой лучше плечики, а то еще кто-нибудь в уголке зажмет. Бармен хмыкнул и мотнул возмущенно головой, возвращаясь к своему не особо увлекательному занятию. Краем глаза он иногда поглядывал на странную посетительницу и лишь цокал раздраженно языком, неизменно встречаясь с ней колким взглядом. «Точно кто-то наркотой накачал», - подумал он, оглядываясь по сторонам и обводя равнодушными и привычными ко всему глазами небольшой ободранный зал, освещенный лишь парой мигающих часто и разноцветно прожекторов. Темная масса улыбающихся искусственно и безумно людей двигалась подобно вязкой омерзительной жиже в огромном чане, который кто-то хорошо и тщательно взбалтывал. Странное зрелище. Все подделка. Лица, чувства, движения. Это было похоже на пляски какой-то нечисти или сотен адских механических кукол, которым подвластно все, кроме искренности. В темном углу какая-то компания втихомолку баловалась травкой. На импровизированную сцену, где в своем мире наушников и техники зажигал диджей, взвалилось две подвыпивших парочки. Один из парней откровенно приставал к своей совсем не возражающей подружке, на которой и одежды-то было вполне достаточно, чтобы в крайнем случае быстро от нее избавиться. Какая-то девушка одиноко сидела за столиком, согнувшись в три погибели и рыдая взахлеб, размазывая по смазливенькому лицу слезы, смешанные с кровью и чем-то белым, о происхождении чего вполне можно было догадаться. Рядом смеялись громко над чем-то три парня, поглядывая на вытанцовывающую перед ними чуть ли не стриптиз красотку с длинными тощими ногами и открытым животом. Похоть, безразличие и желание вылить всю свою жизненную боль на других, совершенно незнакомых людей. Это единственное, для чего нужно такое место. И тысячи побитых судьбой или просто идущих против нее существ собираются здесь регулярно, чтобы насыщать отравой свое тело и гробить душу. Бармен встряхнул сальными грязновато-каштановыми кудрями и перевел уставший пустой взгляд на стойку. Но там уже никого не было. Какая-то пьяная проститутка с порванными колготками и размазанной по лицу тушью строила ему глазки из-за столика напротив. Он скривился в презрительной улыбке и скинул с плеча полотенце, которым только что собирался протереть бокал для коктейля. «Для кого я стараюсь, чтобы заработать на свободную от родителей жизнь?» — парень налил желтоватую смесь в мутный стакан и ловким движением прокатил его по стойке чуть в сторону, где его поймал задумчивый мужчина средних лет в странном растрепанном костюме. Деньги он привык брать вперед, так что на само качество работы было как-то наплевать. Впрочем, не только ему, но и клиентам, которые ни на что уже не могли обращать раскоординированное внимание.

***

В темном вонючем коридоре кто-то курил. Видны были только размытые очертания человека и красная бликующая точка сигареты. Подозрительная усмешка послышалась из мрака, и девушка отшатнулась в сторону, стремительно преодолевая оставшееся расстояние до женского туалета. Сердце пропустило удар, и в один миг она оказалась за закрытой дверью, прислоняясь к ней спиной и облегченно выдыхая. Руки подрагивали, и на ладонях выступил неприятный липкий пот. Она вытерла их небрежно об измятое платье и неровными тихими шагами направилась к раковине. Туфли, которые были ей велики на целый размер, дребезжаще постукивали невысокими грубыми каблуками о кафельный пол. Серые глаза в мутном зеркале казались то черными, то белыми. В волосах плясал неприятными грязно-золотистыми отблесками моргающий часто и раздражающе бледный свет перегоревшей лампочки. Девушка поправила сползшую с плеча бретельку и, тихо полувздохнув-полуоткашлявшись, начала рыться в маленькой красной сумочке из искусственной кожи, которая почти полностью уже облупилась и обсыпалась. Она долго копалась в ней, крепко стискивая зубы и недовольно морщась, пока не извлекла на свет крохотное подобие косметички, из которой моментально и очень торопливо достала маникюрные ножницы. После этого косметичка вместе с сумкой легли аккуратно в немытую, забрызганную водой и грязью раковину. Девушка подняла взгляд на свое отражение. Она внимательно вглядывалась в лицо напротив. Такое пустое и безэмоциональное на первый взгляд. За последний год она научилась все держать в себе, и настолько, что сама периодически переставала чувствовать боль или радость. Ей было семнадцать. Она жила с родителями на окраине города. Она никогда не любила мир, который ее окружал. В шестнадцать ее изнасиловали, полгода спустя ее послала далеко и надолго единственная подруга, которой она призналась в любви. Через месяц умер отец, напившись до потери пульса и вывалившись из окна. А она начала писать картины собственной кровью. Красные закаты, красные дороги, красные люди с большими красными крыльями. Красная галерея открылась в запертой на ключ от матери комнате, на двери которой висел напечатанный когда-то давно на старом, еле-еле работающем принтере плакат какой-то неизвестной никому рок-группы с мрачно ухмыляющимся черепом. Никто давно не интересовался ею. Она забросила школу, мнимых знакомых, равнодушных родственников, и замкнулась в своем собственном мире, где не было ни крови, ни грязи, ни злости. Там был призрачный город с низкими домиками, чистым голубым небом и людьми, которые улыбались искренно. Там был призрак вседозволенности и мира. Только мир этот был исключительно миражом, созданным ее уставшим и втоптанным в землю воображением. Она была непризнанным художником, рисующим кровавых ангелов. Она была кристаллом в луже грязи. Она всегда хотела быть не как все и, прощаясь навсегда с обезумевшим стадом, погрязшем в отвратительном болоте извращения и порока, выцарапала на своем запястье маникюрными ножницами с желтыми ушками и закругленными лезвиями понятное всему миру вечное в своей простоте и торжественности слово «Либерта».