Обряд исцеления предательства

      Микадо, Микадо, Микадо. Это всё, что хоть как-то шевелило сознание. В голове шелестел ветер, а её обладатель словно лежал на дне океана. Вместо сна или потока мыслей кувалдой отбивало бой одно имя. Самое, блядь, ненавистное.       Всё точно забылось — воспоминания стёрлись в ничто, как данные из памяти на жёстком диске. Больше нет ни прошлого, ни настоящего, даже собственный голос куда-то исчез. Остался только чужой гул, обдающий удушливым жаром, обжигая щёки в безудержном натиске. Остро ощущалось, как нижнее веко дёргалось от кипящего, будто адский котёл, гнева. Однако закричать было просто невозможно — челюсти приварило друг к другу мощным сплавом, вынуждая сдавленно хрипеть совсем не по-человечески — по-звериному.       Сложилось такое впечатление, что не только всё окружающее стало безжизненным и пустынным: пространство под кожей стало полым, казалось, стоит только поискать, как тотчас же найдётся разрез, из которого вытянули все кости, ткани и внутренности. Вырвали всё составляющее, оставив полуживой манекен. Пустую куклу, которую только бросишь — и реакции не последует.       — Как спалось, мой дорогой Никей? — мерзкий голос влился в ухо, как если бы пришлось окунуться в зловонное болото. Всё нутро кричало неутолимым желанием от души врезать в наглую морду, которую пока не удавалось разглядеть. Но Никей знал эту кривую рожу слишком хорошо, чтобы её забыть. Перед глазами плыли тёмные пятна, но, отыскав среди них бледный силуэт, Никей со всей дури замахнулся и направил кулак в предполагаемое местонахождение ненавистного врага.       — Ой, будь осторожнее! Ты же ведь падать на бетон не планируешь, верно? — ядовито слетело со змеиного языка. Никей поздно обнаружил, что никакие руки он вовсе не поднимал — они были намертво связаны у него за спиной, саднив друг друга жёсткой верёвкой. Попытки освободиться оказались предсказуемо тщетными, ведь, как выяснилось, у Никея были связаны не только запястья — ноги тоже не хотели принимать положение, угодное для журналиста.       — На хуй, блядь, иди! — мерзко выплюнул оскорбление пленник, щуря животные глаза, — Паскуда ты конченная, живо развязал меня, мразь! — бурным водопадом текла желчь изо рта Никея. Ноги в коленях дрожали вовсе не от страха: заключённого трясло от вскипающего бешенства, что было особенно заметно по натёртым брюкам — тут постаралось жёсткое сидение деревянного стула. Щёки напряглись, искривляя линии губ, нарушали симметрию лица, которое, правда, было полностью не разглядеть за слипшейся от пота чёлкой. Единственный видимый глаз не колол и не жёг, даже не испепелял и не искрился: в этом взгляде смешивался лёд с горящей яростью; трудно было прочитать чувство, отражённое в иссушенном зрачке. Но как раз именно это и будоражило любопытство Микадо.       Гулкий звук рваного втягивания воздуха сквозь зубы стих, сменившись на глухой грохот, который на какое-то время оглушил обоих присутствующих: журналист одним махом рухнул лицом в пол, жалобно пискнув. Отвратный коктейль слюней и соплей смешался с подвальной пылью и грязью, омерзительно попадая на язык. Вздохи давались с тяжким трудом, переходя в жидкое хрипение. Никей зарычал, вырывая руки внезапными рывками из бечёвочной ловушки. Одна мысль о пораненном правом запястье нещадно скребла горло чёрными когтями, но, как думалось Никею, уж лучше пара синяков на драгоценной кисти, чем изломанное микадовыми издевательствами тело.       — Откуда столько грубости?.. — праздно поинтересовался похититель, в почти искреннем беспокойстве склонив голову параллельно лицу собеседника. Никей лежал на животе, насколько это было вообще возможно, будучи привязанным к стулу, одной стороной лица упёршись о грубую поверхность застывшего цемента. А на его плече покоилась кожаная туфля Микадо, пачкая белоснежный цвет рубашки. Микадо нравилось, как бровь его подставки всё свирепей кривилась — стоило лишь посильнее надавить ногой, сминая уже серую ткань в мешковатые складки, — У нас с тобой была такая возможность работать бок о бок над общим делом! Мне хотелось сблизиться со всеми нашими одноклассниками, разве не так принято поступать на совместном выезде? Я даю тебе шанс передумать! Видишь, я с тобой дружелюбен, ну же, соглашайся, — красная дуга нарисованной усмешки тянулась вверх, едва доставая до крючка вопросительного знака.       — В гробу я видал твои подачки, Санноджи, — презрительно поднялся край верхней губы Никея, обнажая несколько зубов. Если бы у журналиста была возможность, он бы с удовольствием плюнул прямо в красный зубчик, служащий глазом на правой стороне морды кукловода. Но каким бы сильным не было это желание, из нынешней позиции оно представлялось неосуществимым. Друзья? Какие, спрашивается, в жопу друзья? Уж точно не выйдет дружбу водить этим клоуном; и уж точно ни в этой, ни в последующих жизнях.       — А жаль, — резко сменился изгиб фальшивого рта, кардинально переменив ранее радостный настрой Микадо: от былого искрящегося счастья осталось лишь холодное, настоящее лицо, ничем не отличающееся от выражения на всегда импульсивной маске. И это несказанно бесило журналиста. Санноджи высокомерно склонился к Никею, приблизившись к блестящему испаринами лбу лежачего. — Не хотелось бы терять такого ценного партнёра.       С этими словами Микадо схватил журналиста за волосы, одёргивая чужой затылок вниз до неслышного хруста в шее, чтобы Никей посмотрел прямо на своего мучителя. Перемазанные щёки мокрой серой пылью, тускло отражающие приглушённый свет помещения, заляпались ошмётками остывших липких слюней. Ноздри жадно раздувались, неестественно громко шумя. Взор Ёмиури ни на грамм не потерял своей непоколебимости или, как бы это назвал Микадо, непреклонного упрямства. Вот качество, которое Санноджи одновременно уважал и презирал в журналисте. Хоть в слякоть опусти Никея по шею, он и бровью не поведёт — главное, рабочую руку не трогать. Кукловоду было особенно занимательно наблюдать за упорством этого дурачка: даже любопытно, до какого предела нужно дойти, чтобы гордость этого выскочки сравнялась с землёй, обратившись в прах?       — По-хорошему не получится, угадал? — отметил Микадо, можно сказать, риторически. В подтверждение этой мысли Никей совершил долгожданный плевок, попав в левую щёку, всё такую же безэмоциональную. На миг злобно искривлённые губы журналиста сделали заметный намёк на ликующий восторг, который в ту же секунду, как и было предопределено, сошёл на нет. Микадо швырнул чумазого Никея вместе со стулом обратно на бетон, только на этот раз журналист испустил вымученный вопль, а не жалкий писк. Лицо остро резануло болью от проехавшего носа по обветренному камню, а в глаз попало несколько песчинок. Ёмиури вжался в холодную поверхность лбом, собирая волосами всю грязь, которую только можно: так он пытался хоть как-то унять мучительную пульсацию, отдающую прямо в мозг. Привычно дышать никак не выходило — каждый вдох и выдох сопровождался сдавленным стоном, иногда застревая в горле, вынуждая журналиста грузно пыхтеть.       — Какого... х-хуя... тебе от меня надо?.. — Никей ронял, к большому удивлению, разборчивые слова, хотя размыкал губы безголосно. Слоги скрипели, как старые дверные петли, лишённые какого-либо ритма. Журналист поджимал ноги, выкручивал свои же локти, но никакие махинации результата не приносили. Ручейком текла кровь, минуя губы и выливаясь прямо за щёки, которая потом, отхарканная, пачкала совершенно новый шарф. От боли хотелось лезть на стенку, но, увы, даже этого Никей не мог себе позволить. А Микадо, как никто другой, наслаждался нынешним положением, можно сказать, ещё пока действующего коллеги. От заворожённого взгляда Микадо не уходила ни единая складочка морщинок на лице и шее Никея, что уж говорить о красной лужице, стёкшейся прямо под носом дражайшего журналиста. На ней едва заметно играла лёгкая рябь от рваного дыхания мученика, совсем чуть-чуть раздувая жидкость в стороны.       Казалось, бездушная маска всё-таки была живой: она радовалась, недоумевала, краснела — словом, была не просто частью нелепого клоунского образа. Излишняя эмоциональность была присуща Микадо и в реальности, так что диссонанс таких разных, но в то же время парадоксальным образом совместимых фигур двух Санноджи очень быстро исчез из мыслей Никея. Куда более надоедливый, рябящий в глазах кукловод сверлил кровоточащую дыру в черепе журналиста. И теперь эта сволочь смотрела на пленника с такой невыносимой надменностью, с такой вульгарной насмешкой, что Никею становилось не просто тошно — он бы с удовольствием влез в петлю, если это избавит его от вида гнусного цилиндра. Но ни петли, ни ствола, ни яда поблизости не было: "Скверно всё это", — внезапно проснулась писательская жила в Ёмиури.       — По старой дружбе я спрашиваю тебя в последний раз, Никей, — чересчур приторно начал Санноджи, — не желаешь ли вновь со мной работать, как раньше?       Заложнику потребовалось несколько секунд, чтобы сознание смогло обработать только что полученную информацию. Потому что переварить слово "дружба", исходящее прямо из уст Микадо в адрес Никея было не то, что невозможно — это было непозволительно неприлично, даже пошло. И о каком "раньше" вообще шла речь? Никей с превеликим упоением продемонстрировал бы весь свой необъятный запас французских выражений, вот только нестерпимые муки покалеченного тела сильно этому препятствовали. Сил практически ни на что не оставалось, поэтому журналист выразился ёмко и предельно ясно, предварительно выплюнув комок разнородных жидкостей, застрявших поперёк горла:       — Иди на хуй.       Не успел Никей закончить свою короткую фразу, как в многострадальный нос прилетел начищенный носок туфли Микадо, выдрав из глотки пленника чудовищный визг. Он отражался от стен каменной клетки, на короткий момент загудев в груди Санноджи. Невероятное, ни с чем не сравнимое ощущение: так тело отзывается на чужой звук лишь на шумных концертах, когда виртуозная игра музыкантов бьёт не только в уши, но и достаёт до самого сердца. Однако даже допускать мысль о том, что громкую, часто бездарную музыку любителей можно хоть как-то сопоставить с тем, что сейчас испытал Микадо — просто неприемлемо. Любой другой, услышав неистовый крик Никея, испугался бы и давно перестал причинять боль парню, но Микадо был не таким. Он был из тех, кому чужие вопли — а особенно вопли Никея — приносили не просто какое-то призрачное удовольствие — он жил на этом, жил для этого и будет жить так, чтобы подобные приятности случались с ним и впредь. Всё для того, чтобы эти стенания не стихали никогда.       Микадо знал, знал, как никто в этом мире, что разбитая мордашка не побудит Никея вот так просто изменить своё решение. И потому подготовил для своего дорогого журналиста особый подарок, который (Микадо очень надеялся) растопит лёд в зачерствевшей молодой душе.       Недолгое молчание, (а для Санноджи уже чуть притихшие болезненные стоны Никея за него вполне считались) будто умиротворяющая тишина, служащая предзнаменованием грядущей бури, разрезалось двумя чёткими хлопками. Журналисту было откровенно плевать — испытав на собственной шкуре неподражаемое сумасшествие Микадо, Никей выбрал самый, по его мнению, оптимальный вариант действий. Полное игнорирование своего карателя могло бы хоть как-то остудить голову блондинистого изверга, и, как и следовало ожидать, Микадо нынешнее поведение пленника по вкусу не пришлось. Никей, плотно приложившись ухом к холодному полу, почувствовал, как его барабанные перепонки изнутри резал протяжный скрежет, переходящий в механическое жужжание. Обречённо выдохнув, Никей снова закашлялся: перестать вдыхать жгучую подвальную пыль для него было невыполнимой задачей. Ведь выбраться из плена неудобного стула у него никак не выходило, потому, смирившись, Никей решил постараться хотя бы сдерживать подкрадывающуюся истерику. Как ни крути, расквашенный нос и совершенно непотребное отношение Микадо к молодому репортёру не могли не задеть Никея за живое. Подумать только: Никей Ёмиури — подставка для грязных подошв сраного Санноджи! Ощущение, будто внутренности тащило наверх, мерзко сдавливая сердце удушающей обидой.       — Нет, так не пойдёт. За отказ положено наказание, — Санноджи снова схватил журналиста за загривок, на этот раз поднимая мученика вместе со стулом, предусмотрительно придерживая сидение за спинку, чтобы Никей наконец снова привычно сидел, а не валялся головой в пол. Микадо оценил грязный кровавый узор, пятнами покрывающий изодранное лицо. Следы тянулись вниз по шее, неравномерно окрасив шарф и ворот рубашки Никея бордовыми кляксами. Отстранившись от своей жертвы, Микадо выпрямился, рукой демонстрируя источник странного шума. — Раз не хочешь соглашаться на сотрудничество добровольно, мне придётся принять кое-какие меры. Всё ради твоего же блага, дорогой мой Никей.       "Безвкусица," — именно так Никей резюмировал представшее перед ним нечто. Но ярко выраженное равнодушие надолго не задержалось на его лице.       Из единственной двери выросла подозрительно знакомая фигура. На каждое своё передвижение она гудела и чем-то щёлкала, разогревая страх где-то глубоко внутри у Никея. Перед ним стоял... он сам. Точнее, не сам Ёмиури, а его копия. Жалкое подобие неповторимого оригинала. Робо-клон. Да, только Микадо способен выдать такую дурость. Кожу у лже-Никея заменяли металлические листы, искусственные волосы пушились канекалоном, а рот был изображён идеально горизонтальной линией прямо под отверстием, имитирующим нос. И одежда... точно такая же, в которую прямо сейчас был облачён сам Никей. Вот только она не была вся в крови и грязи.       — Поздоровайся, — предложил Микадо, говоря так, словно был аниматором на детском празднике. — Теперь это твой новый друг! — Робот ещё громче загудел, опасно приближаясь глухой поступью. А Санноджи нетерпеливо ждал продолжения этого блядского веселья.       Никей онемел от ужаса.       Совсем скоро между ним и его клоном оставались считанные сантиметры. Никей боялся даже лишний раз моргнуть — мало ли, что могло спровоцировать эту жестяную банку. Механический двойник легким движением стальных клешней разрезал верёвки на запястьях и щиколотках репортёра. Никей даже не сразу осознал, что руки оказались свободны. Всеобъемлющий страх был сильнее его связи с реальностью.       Когда расстегнулась пуговица на его ширинке, Никею показалось, что прогремел взрыв. Он мог поклясться, что ему на лоб немного осыпалась штукатурка. Никей не верил — не хотел верить. Он никогда не признает своё поражение. Ни перед кем, и уж тем более ни перед Санноджи, — особенно, блядь, перед Санноджи! — который рядом расплывался в самой нездоровой улыбке. Микадо будто не знал, куда девать руки — белые перчатки так и скользили то по лицу, то по плечам, чтобы хоть как-то унять лихорадочное предвкушение от представленного зрелища.       Меж тем штаны Никея уже были спущены, высвободив мятую ткань просторной рубашки. Стройные ляжки окаменели, не смея сдвинуться с места — они лишь ощутимо дрожали, вызывая необъяснимый приступ радости у кукловода. Стул полетел куда-то в сторону, а Никей, не имея никаких моральных сил хотя бы на осознание происходящего, предсказуемо свалился обратно на бетон — правда, теперь он хотя бы снова сидел, а не вытирал лицом подвальную пыль.       Юный журналист наконец-то смог отреагировать на то, что творилось в этом проклятом помещении. Когда его схватили за ногу и бесцеремонно повалили спиной на холодный пол, с его губ сорвался крик. Высокий, протяжный, неравномерный. Такой крик, который обычно издают девушки в фильмах ужасов. Запоздавшее осознание наконец дошло болезненным стуком по голове, заставив вернуться в отвратительную действительность. Подошва ботинка Никея влетела роботу в глаз, позволив парню оторваться от машины хоть на несколько спасительных сантиметров — и даже их хватило для того, чтобы привести себя в чувство.       — Санноджи, глиномес ты злоебучий, отъебись от меня! Хватит мне мозги ебать со своими больными фетишами! — всё ещё лежа, Никей кое-как пытался натянуть штаны на их законное место.       — Фетиш? — искренне удивился Микадо, — О, поверь мне, Никей, ты не хочешь знать, какие у меня фетиши. Сейчас я просто демонстрирую тебе свои методы убеждения — и ничего больше, — вразрез такой отрешённой фразе Микадо снял с себя цилиндр, обмахиваясь им так, словно был на пляже под напекающим солнцем.       После короткого жеста руки в перчатке робот вновь начал приближаться к своей жертве. На лице Никея — нервная усмешка. На этот раз простой удар ногой не сработал: за голень крепко схватили, захватив железной клешнёй ткань брюк. Микадо сразу же считал с оцепенелого выражения Никея нескрываемое потрясение. Секунда — и штаны разделились на отдельные штанины.       Но от следующего Никей выпал окончательно. Робот тоже подрезал на себе брюки — как таковых рук у него ведь не было. Ткань спала, и под рубашкой в буквальном смысле этого слова вырос член. Но выглядел он совсем не как дилдо, а его форма вообще не походила на фаллическую — просто обыкновенный кусок железной трубки, криво приваренный к нижней части корпуса робота, с завершающим плоским концом. Под громкие ругательства и явное сопротивление Никея, его грубо схватили за бёдра, разом вторгнувшись в неподготовленное тело.       Никей рвал себе волосы на голове — и, кажется, буквально. Любая попытка вырваться пресекалась сильной отдачей от жёстких конечностей робота, его накаляющееся жужжание переходило в ломающий психику писк. И Никей в противовес мог только орать. И орал он как не в себя — оглушительно, садня горло, почти переходя на присвист. Выламывая себе ноги, чтобы хоть как-то отстраниться от насильника, он вновь возвращался в исходное положение — положение загнанного терпилы. Хотелось уже самому вывернуть себе кишки наизнанку, чтобы больше никто в них так беспардонно не проникал. Член Никея безвольно болтался — Никей пытался руками скрыть его за рубашкой, однако механические руки то и дело выбивали его, не давая абсолютно никакой свободы действий. Иногда крик переходил в жалобные стоны, но те были отнюдь не от удовольствия: когда вопль изживал себя, осушая глотку, грубые проникновения выбивали из него униженный скулёж. Такой, каким обычно скулит пёс, сделавший лужу на весь пол. Мерзкое чувство беспомощности съёживалось под рёбрами, норовя превратиться в самую настоящую истерику. Волосы чёлки попадали Никею в рот, вынуждая плеваться и прокашливаться, вот только слюны уже не оставалось. Но зато оставались силы на то, чтобы проклинать своего мучителя, употребляя самые разнообразные ругательства, которые только можно придумать. Никей извивался как уж на сковородке, с каждым толчком меняя позу, выгибая суставы в совершенно неестественные положения. Из горла как ножом выдирались хрипы вперемешку с невнятной бранью, что не могло не радовать Микадо.       Никей представлял из себя много вещей. Он — человек своих принципов. Он — пытливый собеседник. Он — хладнокровный мерзавец, не знающий ничего, кроме собственной выгоды. Но сейчас Никей представлял из себя грязь. Точно такую же, на которой лежал. На которой в него долбились сбитым ритмом. На людях Никей казался вполне приятным молодым человеком, интересующимся всеми и сразу. И убеждать других в этом ему удавалось прекрасно — тому доказательство его непринуждённое общение с одноклассниками. Но Микадо-то знал. Знал, что спрятано за этой фальшивой наружностью. И ничуть не стыдился это показать. Хотя бы самому Никею. И Никей лежал у его ног: измученный, выпачканный в собственной крови, взлохмаченный, дезориентированный. Из его рта вырывались сдавленные кряхтения — немного севший голос Никея едва был слышен. Но Микадо намеревался это исправить.       — Уже подумал над моим предложением? Я жду твоего согласия.       Микадо не отводил глаз от исполосованного ссадинами лица своего мученика. А в ответ единственный видимый глаз Никея прожигал праведным гневом оппонента. И вердикт не заставил себя долго ждать. Никей сухо отчеканил:       — Жопу мне поцелуй, блядина.       Так он подписал себе приговор. Расстроенно хмыкнув, Микадо вновь наступил ботинком на Никея — но на этот раз уже на руку. Правую.       — Я тебя не виню, — Микадо надавил каблуком Никею на пальцы, провоцируя истеричный визг журналиста, — но мне самому страшно неприятно, чтобы события приобрели такой исход, — соврал Санноджи.       Микадо сделал такое движение ботинком, которым обычно тушат бычки сигарет. И это движение удачно слилось в ритм вместе с очередным болезненным толчком в нутро Никея, сорвав ещё один мелодичный вой забитого зверя. Никей бы отдал всё, чтобы его вновь водили лицом по грубому камню, оставляя след крови, смешанной с бетонной крошкой, — только бы эти пытки прекратились.       Но Никей держался. По крайней мере, пытался. Он схватил свободной рукой Микадо за щиколотку, но клешня робота оторвала его руку от ноги хозяина, припечатав к морозной поверхности.       — А жаль, — грустно протянул Микадо, втаптывая чужое запястье, наконец убрав ногу с Никея. — Очень жаль.       Посиневшая ладонь, кровоточа свежими ранами, стала кипеть прилившим теплом. На мгновение почувствовав облегчение, когда прекратились толчки снизу, Никей снова оцепенел, слабо пискнув.       Пестрящую ссадинами кисть держали чужие клешни. Не слишком острые, но угрожающие зубья. Стоило приложить достаточно усилий — и уже две пары штанов были непригодны для носки. И Никею не хотелось знать, что могло произойти с его драгоценной рукой. Он уже прикинул, что должное лечение аптечной мазью точно поможет после махинаций кукловода, но что делать, если случится худшее — он и в голову взять не мог. Попросту не хотел.       А Микадо присел на корточки, вцепившись Никею за загривок, и максимально приблизился к лицу журналиста, словно не собирался пропускать ни одной, даже самой незначительной смены выражения на его физиономии. Никей начал стучать зубами, а от холода, или от страха, или от всего сразу — уже значения не имело.       — Ну, что молчишь? Воды в рот набрал? — холодно изрёк Микадо, усиливая хватку. Никей одними губами попытался что-то сказать, но вместо слов с них слетело только небольшое облачко пара. Всё это время Никей не сводил взгляд с краснеющей правой руки, по которой кривыми линиями текла тёмная кровь. К горлу оскоминой подступила едкая горечь, накопленная за нескончаемое время сегодняшних издевательств. В глазах стояли слёзы — их удерживал только ореол ресниц. Но ожидание явно играло на нервах Микадо, потому резко, без какого-либо предупреждения, клешни робота сжались. Правда, не до конца.       Плач, всё это время стоявший где-то за тонкой стенкой разума Никея, всё-таки раздался. Чужие рыдания и сопливое нытьё от боли и унижений невероятной волной удовольствия прокатились по всему телу Микадо, усыпая кожу мелкими приятными мурашками. И, что ещё приятнее, — Микадо услышал сорванный голос Никея на выдохе, сформировавший единственную фразу, — всего лишь несколько слов, а на душе у Санноджи по-настоящему стало спокойно:       — Я буду твоим партнёром, только, блядь, выпусти руку!