Тридцать три сигареты

      Конечно, Сэм знал, что разлука с Дином оставит свой след на них обоих. Не только внутренний в виде вырванного с мясом клока души, но и внешний. Оставалось только гадать, каким он будет, когда боль от потери начнёт просачиваться наружу. Так кровь из раны медленно пропитывает одежду, заливая её красным. Ведь он уехал не просто на каникулы (какие каникулы могут быть, когда твой отец — Джон Винчестер?) или на очередное дело, куда Дин ни за что не отпустил бы его одного. Сэм уехал не просто в Стэнфорд, а в другую жизнь, другую реальность, о которой всегда мечтал. Только заплатить за это пришлось слишком дорого. Билет в новую жизнь стоил ровно одной вещи. Всего одной, но той, которой Сэм дорожил больше всего. Дином.       Внешний след стал проявляться быстрее, чем Сэм думал. В ту бессонную ночь он ждал запаздывавший автобус в Пало Альто. Автобус, который увезет его из мира, полного вечной дорожной пыли, мотелей со скрипами в стенах и монстров. Всё это осталось позади, как и Дин. Дин, чей запах Сэм всё ещё чувствовал на одежде. Дин, из-за поцелуев которого всё ещё горели губы. Он уехал какую-то четверть часа назад, а Сэму уже казалось, что прошла вечность. Ничего. У него всё время мира, чтобы привыкнуть к этому ощущению. И надеяться, что когда-нибудь он станет достаточно сильным, чтобы жить с этим.       «Береги себя, Сэмми».       Сэм решительно направился к выходу из здания автовокзала, когда почувствовал, что застрявший в горле ком раздулся до размеров рыбы-ежа, выжимая из глаз непрошеные капли. Шагнув на свежий воздух, Сэм с размаху врезался в ночь, только-только начавшую отступать перед неумолимо грядущим днём. Воздух стал немного влажным — где-то неподалёку неприкаянным одиноким великаном бродила сплошная стена дождя. Предутренний туман обнял за плечи мокрыми руками, оставляя на куртке мелкие прозрачные капли. Стало чуть легче, от свежести и прохлады перестало клонить в сон. Ремень спортивной сумки оттягивал плечо. Выдохнув через рот, Сэм огляделся по сторонам. Недавно объявили, что автобус прибудет только минут через сорок, но всё равно зачем-то надеялся. Оставаться в этом перевалочном пункте было невыносимо — его так и подмывало развернуться и помчаться в том направлении, куда уехал на Импале Дин. Даже если его не догнать.       На улице не было практически никого, только какой-то сонный водитель стоял, привалившись спиной к своей железной повозке. В темноте слабо засветился огонёк сигареты. В нём не было ничего особенного, но Сэму этот огонёк вдруг показался светом маяка. Желание было внезапным и спонтанным, но совершенно чётким. — Не дадите закурить, пожалуйста?       Водитель с грустными, как у бульдога, глазами посмотрел на Сэма непонятным взглядом. Тому было плевать. Его желание оказалось удовлетворено.       С той ночи прощания с Дином так и повелось. Всегда пачка сигарет в кармане, запах табачного дыма, медленно, но верно пропитывающий одежду, и привычка незаметно вертеть в пальцах дешёвую зажигалку. Тридцать три сигареты — тридцать три дня без Дина.       К счастью, у него не было достаточно свободного времени, чтобы предаваться тоске. Учёба, новые знакомства, новые правила и обстановка — всё это закружило Сэма на карусели событий, сменявшей дни один за другим. Привыкнуть пока не получалось, ощущение было такое, будто он оказался на другой планете. Монстры, таившиеся в ночной темноте, с каждым днём становились всё дальше. Дин тоже. Поэтому Сэм вёл свой собственный отсчёт с каким-то извращённым, почти мазохистским удовольствием. Если боль — единственный способ помнить о брате, обо всём хрупком и тайном, что было между ними, то Сэм будет встречать её с распростёртыми объятиями. Каждый день.       Тридцать три сигареты. Тридцать три дня без Дина.       Ему даже не нравился вкус сигарет и, тем более, табачный запах, въедающийся в одежду и руки. Дело было совсем не в этом. Просто было что-то успокаивающе-медитативное в том, чтобы медленно вдыхать и выдыхать воздух вместе с горьковатым никотином. Как будто дым очищал лёгкие и гудящую от мыслей о брате голову. Выдох — и вместе с дымом из него на некоторое время выходило всё то, что раздирало Сэму нутро, как будто ему в желудок напихали опасных лезвий. Каждое воспоминание о Дине — новый невидимый порез. Нагловатая, самоуверенная улыбка — больно. Ощущение сухих горячих губ на его, Сэма, шее — больно. «Сучонок» — больно. «Сэмми» — ещё хуже.       Однажды Сэм где-то услышал весьма поэтичную теорию о том, что люди курят, потому что им не хватает внутреннего тепла. Вот и пытаются согреться сигаретным дымом. С этим, пожалуй, Сэм был склонен согласиться. Курение стало его тайным каждодневным ритуалом, попыткой ощутить себя живым. Ведь его личное, персональное солнце с еле заметными пятнышками веснушек на лице теперь было где-то очень далеко, и вокруг не осталось ничего, кроме вечной полярной ночи.       Тридцать три сигареты. Тридцать три дня без Дина.       На тридцать четвёртый день пришла открытка.       Это была обычная почтовая открытка, какую можно купить в любой сувенирной лавке. Прямоугольная форма, один уголок слегка обтрёпан. С одной стороны — слегка поблёскивающая глянцем фотография моста Золотые Ворота (1). А с другой…       Сэм ещё не успел перевернуть открытку, чтобы увидеть имя отправителя. Нарочно тянул, уже зная его. Нет, не зная, а догадываясь. Надеясь. Кто ещё, кроме одного человека, мог послать ему открытку? Кто ещё мог знать, где он обосновался? Конечно, это мог быть отец, да, но Сэм в этом сильно сомневался. Только не после той ночи, когда он вылетел из их мотельного номера, как пробка из бутылки. Брошенные в спину слова отца только подстегнули его.       «Если уйдёшь сейчас, больше не возвращайся!» — Так тому и быть, — пробормотал тогда Сэм, зная, что отец не услышит, и поправил съехавший с плеча ремень сумки.       Сделав глубокий вдох-выдох, Сэм вернулся в здесь и сейчас: комната общежития, которую он делил с соседом, была затоплена солнечным светом. На половине Люка царил бардак: покрывало на кровати скомкано, рубашка-поло небрежно брошена на спинку стула, из-под кровати одиноко торчал красный с белым кроссовок. Половина Сэма была обставлена почти по-спартански. Ничего лишнего, только учебники, а на стене рядом с кроватью — пробковая доска с приколотым к ней расписанием. У Люка была похожая, облепленная какими-то мотивирующими картинками и фотографиями его с семьёй. У Сэма таких не было.       С того самого момента, как открытка оказалась у него в руках, сердце билось загнанным зайцем. Он специально оттягивал сладостный момент, когда наконец перевернёт его и прочтёт написанные для него строки. И одновременно хотелось одёрнуть себя, спустить с небес на землю: возможно, это не Дин, а отец. Месяц прошёл. Если бы брат хотел с ним связаться, он бы позвонил. Может, он решил вычеркнуть его из своей жизни так же, как ты вычеркнул его.       И всё же…       Собравшись с духом, Сэм перевернул открытку.       Неровные, небрежно нацарапанные чёрными чернилами буквы. Слова кое-где сталкивались, наезжали друг на друга, будто писавший торопился, чтобы не передумать. Сердце в груди споткнулось на полном ходу. Этот неаккуратный почерк Сэм знал почти так же хорошо, как собственный.       Почерк Дина.       Ну и жарища в этой вашей Калифорнии, сдохнуть можно. Заниматься делом в таком муравейнике, как Сан-Франциско, — та ещё работёнка. Действительно муравейник, а поболтать не с кем. Это единственная причина, по которой я могу заскочить в Пало Альто на обратном пути. Заодно проверю, не сдох ли ты там. Ты ведь шагу без меня ступить не можешь. Д.В.       У Сэма вырвался сдавленный смешок. Этот иронично-саркастический тон, сохранившийся даже в письменных строчках, был знаком настолько, что стало почти больно. Мысли мячами запрыгали в голове, то и дело наталкиваясь друг на друга. Дин сейчас в Калифорнии, в Сан-Франциско? Вот почему на открытке мост Золотые Ворота. Судя по всему, у него там дело, на которое он отправился один. И самое главное — Дин скоро будет здесь, в Пало Альто. Он не забыл его, не вычеркнул из жизни. Сэм увидит его. Совсем скоро.       Прикрыв глаза, Сэм безотчётно прижал открытку к губам. Там, где её касалась выводившая строки рука брата. Он открыл глаза, и взгляд упал на пробковую доску, большая часть которой выглядела пустой и голой. Теперь Сэм знал, что туда повесить.       Тридцать четвёртая сигарета так и осталась невыкуренной.