Небо с одной звездой

Она резко вскочила на колени. Он здесь? Он здесь? Нет! Нет! Нет! Руками рыщет по спальному мешку, от которого еще исходит человеческое тепло. В кромешной тьме ничего не разглядеть. Но звезды ей не помогут, потому что сегодня на небосвод не вышла ни одна. Создатели устыдили ее. Что она натворила? Скольких убила? Как такое ей могут простить Создатели? Богиня Гиланнайн скрывает с неба все звезды по ночам, а днем наводит туман. Вчера Хоук видела в лесу галлу – белоснежное существо с хрупкими ножками и большими невинными глазами. На секунду они встретились взглядами – и все внутри Хоук сжалось. Она смотрела на нее в упор, с ненавистью, будто сейчас набросится и вгрызется в шею. Она не набросилась, а убежала прочь. Но эта галла теперь снится Хоук по ночам ¬– она уверена, что это была Гиланнайн, спустившаяся из Тени, чтобы дать Хоук последнее предупреждение. По этой же причине ночью нет звезд. По этой же причине Хоук с трудом засыпает. А когда выходит, ей снится все, чего она больше всего боится и чего ей не избежать. Прошлое, настоящее, будущее ¬– одинаково ужасное, слившееся в один непрекращающийся кошмар в Тени. Ее самый страшный кошмар. Справедливость. Хоук почти перестала колдовать, почти перестала соприкасаться с Тенью, потому что в Тени есть только Справедливость. Там нет Андерса. Только Справедливость. Она не хотела иметь с этим местом ничего общего. Хоук дернулась, невольно вспомнив пустые, источающие синий свет глаза, которые ей только что приснились. Она встала и сделала глубокий вдох. Ледяной воздух обжег легкие. С неохотой она выставила вперед тонкую ладонь и вызвала огненный шар, немного освещая пространство перед собой. У потухшего костра Андерса тоже нет. Манифест, который он переписывал каждую ночь уже много месяцев подряд, лежал раскрытым на промёрзлой земле, залитый чернилами из опрокинутой банки. Хоук с новой силой накрыла волна тревоги. Куда он мог отойти? Если бы он встал в туалет, он не ушел бы далеко, и она бы слышала его сейчас. Хоук напряглась и вслушалась в окружающие звуки: голые деревья качаются от ветра, вдалеке воют дикие волки. Больше ни единого шороха. А что если его забрали храмовники, от которых они оторвались неделю назад? Схватили, когда он отошел в кусты. Теперь его убьют? Или хуже – усмирят? Хоук нервно зашагала вокруг их разбитого лагеря. Нет, она бы услышала звуки боя. Андерс бы никогда не сдался, он скорее убил бы всех вокруг без разбора, даже ее, чем сдался храмовникам. Не Андерс, – мысленно поправила себя Хоук, – а Справедливость. Хоук зажгла потухший костер своей магией, чтобы оставить какой-то ориентир, и зашагала от лагеря в первую попавшуюся сторону в надежде, что наткнется на Андерса или обнаружит его следы. Она упорно пыталась сосредоточиться и напрячь все органы чувств, но навязчивые мысли неизбежно возвращались и раз за разом заполоняли ее голову. Немудрено, что на Хоук так злится Гилланнайн, – она бросила доллийцев, связалась с шемленами, развязала войну между магами и храмовниками, от которой пострадали не только шемы, но и эльфы, и после всего, чему она сознательно позволила случиться, она не оставляет Андерса одного. После того, что он сделал. Нет, она сама не злится на него. Она злится только на себя, что не помешала ему, потому что чувствовала, знала, что что-то произойдет, но не пошевелила и пальцем. Все эти люди… их жизни на ее совести. Только на ее. Они погибли от руки Андерса, но что он мог сделать? Он одержим. Это Хоук – та, кто имел возможность остановить это безумие, остановить Справедливость. Но она проиграла. Она выиграла для Киркволла город, но взамен проиграла свою жизнь, совесть, надежду на счастье. Если бы она могла, она бы запросто обменяла одно на другое. До того, как она встретила его, любовь казалась глупостью, но теперь… Остается молиться, чтобы на нее не наткнулся демон желаний, потому что, видит Андрасте, она согласится отдать все, что угодно, взамен на возможность остановиться хоть раз, перестать бежать, осесть в какой-нибудь деревне, завести с Андерсом семью… Только с Андерсом. И прожить вместе до старости. Без кошмаров, без манифеста, без голубого света из глаз. Она не раз говорила себе быть сильной. Она же Защитница Киркволла. Защитница, которая постоянно в бегах. Каждую ночь просыпающаяся от криков Андерса. Убаюкивающая его, чтобы он снова уснул. Скрывающая от него собственные слезы. Натягивающая улыбку. Выжимающая из себя неестественный смех. Какая же она Защитница? Она никого не сумела защитить. Особенно себя. – Хоук? Он стоял на отвесном холме и смотрел в небо, когда Хоук безумным шагом вылетела из-за деревьев и оказалась на опушке. Андерс посмотрел на нее с изумлением и беспокойством. – Что с тобой? ¬– сказала она дрожащим голосом. Он подошел ближе и стер с ее щек непрошенные слезы. – А что с тобой? Андерс хотел подразнить, стереть тревогу с ее лица насмешками и остротами, но его ухмылка быстро исчезла еще до того, как успела сформироваться, когда они встретились взглядами. Оба подумали об одном и том же: действительно, а что с ними? Она ничего не ответила, но он все прочитал на ее лице. – Я вышел посмотреть на звезды. Хоук посмотрела на него как-то безумно и расхохоталась. Волки уже не выли, и ветер утих. – Нам не светят звезды, Андерс, – отчеканила она грубо после того, как эхо от ее хохота поглотил лес. – О чем ты? – Гилланнайн спрятала все звезды с неба, потому что Боги перестали освещать мне путь. На этот раз была очередь Андерса смеяться. – С чего бы ей это делать? Я только что видел очень много звезд, сама посмотри! – он вскинул руку вверх, указывая на небо, и они оба подняли головы. Но как бы он ни старался, Андерс не нашел ни одной звезды. С каждой минутой его лицо все больше мрачнело. – Клянусь, пять минут назад небо было усыпано звездами! Хоук закрыла глаза и схватилась рукой за его плечо, чувствуя, что теряет равновесие. – Андерс… – Нет! – он схватил ее за плечи и прижал к себе, будто если бы она произнесла то, что собиралась, слова бы стали реальностью. Для них не осталось никакой надежды. – Нет! – он повторял бессчётное количество раз, как молитву. – Я знаю, что ты любишь меня, Андерс. Но я также знаю, что меня любит только часть тебя. Что будет, если встану на пути у Справедливости? Что если он расправится со мной? Она рискнула посмотреть на него. Андерс выглядел абсолютно безжизненным. Она уже была готова принять молчание за подтверждение собственных мыслей, когда он вдруг выпалил яростно: – Не говори так! Я люблю тебя, и это не означает «я никогда не сделаю тебе больно». И я ненавижу себя за то, на что я тебя обрёк. Но ты единственное, что делает меня человечным. То, что я к тебе испытываю сильнее ярости, сильнее Справедливости. Мой рассудок окончательно не сломался только благодаря тебе. Я скорее убью себя, чем наврежу тебе. Хоук кивнула и уткнулась ему в плечо, но его слова ее не успокоили. Они долго стояли так, в объятиях, в темноте. Хоук смотрела в ноги, зная, что пока все перед глазами черное, как смола, пока земля не начала светиться голубым светом, – на ее спине руки Андерса, а не Справедливости. Поэтому она специально не зажигала огонь. Пусть будет темнота. Пусть не будет звезд. Словно прочитав ее мысли, Андерс немного отстранился, взял в ладони ее лицо и прошептал: – Ты моя главная и единственная звезда, Хоук. Мне не надо, чтобы какие-то боги освещали мне путь. Потому что мне не надо никуда идти. Мой пункт назначения — это твои объятия, твои пальцы, твои волосы, смех и слезы. Десять... сто лет спустя кто-то, очень похожий на меня, полюбит кого-то, очень похожего на тебя. И их уже некому будет разлучить. Но сейчас, если мы окажемся на разных концах Тедаса, я посмотрю на небо и увижу звезду – всего лишь одну, но ярчайшую, такую яркую, что ее света хватит осветить весь мир и обратить ночь в день. Я найду тебя, где бы ты ни была. И мне никто не помешает. Если понадобится, я залью кровью весь Тедас, чтобы добраться до тебя. Если понадобится, я найду способ уничтожить всех богов, которые нам помешают. Если понадобится, я уничтожу часть себя. Я уничтожу Справедливость. Я найду способ сделать тебя счастливой, я обещаю. Он резко поцеловал ее в губы, потом в лоб и влажные щеки. И на тот раз Хоук поверила ему. Потому что он тоже был ее звездой: иначе она не могла объяснить, почему в полной темноте она отчетливо видела слезы, собирающиеся в уголках его карих глаз.