39'

— Я покажу тебе Канаду. У Ланги голос тихий и спокойный, и искры в глазах. У Ланги кривые колеса на скейте и чужая ускользающая ладонь в руке. У Ланги молочный снег в мыслях и огненный парень рядом, который больше не горит. Реки безбашенный, с ветром в волосах и несколькими переломами почти каждый месяц (кроме последних двух). Он стягивает свою бандану, накручивает Ланге на левое запястье. — Сразу как только гонку выиграешь, — тянет слова Каян, — А это на удачу. Удача с Реки не в ладах, они, кажется, поссорились лет пять назад, он остался с разбитым носом и сломанным скейтом, а она помахала ему красным платочком и скрылась за переулком. Скорее всего, потом переехала (в Канаду, наверное), и с Реки больше не виделась. Зато она, видимо, теперь очень хорошо дружит с Лангой. — Я обязательно выиграю, — у Ланги глазах полумесяцы-полусолнышки, — ты же все время рядом будешь, — указывает взглядом на левую руку. — Буду. Реки участие принимать не собирается. В сотый раз остается в числе зрителей и поклонников Сноу. Ланга хочет, чтобы они ездили рядом (держась за руки, возможно). Ланга в принципе хочет, чтобы Реки всегда был рядом (луна сегодня очень красивая*), Ланга хочет коснуться Реки, обнять, как это было раньше, но синяки под чужими, когда-то сияющими глазами, усталый вид и сдавшиеся руки останавливают его. Ланга думает, что будь он немного настойчивее, то сейчас все было бы иначе, но что-то не позволяет идти дальше и давить на Реки. Наверное, потому что он тоже сдался. Они же с Реки одно целое, родственные души, сплетенные тонкими красными нитями, царапающими изнутри. Хасегава хочет сказать, что сдаваться еще слишком рано, но этому разговору уже два месяца и три дня, его все еще не хотят слушать, останавливают обводом за запястье чужими пальцами и закрытием янтарных глаз пеленой тумана с гор Сироума**. Ланга знает, проходил (урок не усвоен). Реки говорит, что у Ланги все получится, он же самый лучший. Говорит, чтобы он победил всех отморозков, не умеющих кататься на скейте (самого Реки, например). Говорит и не договаривает. Ланга готов слушать его вечность, даже какую-либо чушь, которую никогда не поймет. Готов слушать про комиксы, про новую открытую кафешку, про разбитую вазу его сестрами, про сложную контрольную и неправильные ответы. Ланга готов говорить с Реки обо всем на свете, но Каян только молчит, выдает редкие фразы и смотрит в пол. У него губы склеены клеем для обуви, чтобы лишнего не сказать. Электрический ток бежит по проводам, а кажется, что между ними. Вселенная сжимается, когда Реки опять идет мимо Ланги, когда оба опять совершенно одни, потерянные в огромном мире, красивой галактике, и больше не держаться вместе.

***

Словно снег бьет в спину, как в Канаде, но это всего лишь взгляды зрителей. Лангу размазывают в руках, по экрану мобильного телефона и красочными описаниями по типу вау, Сноу, как всегда на высоте (в прямом смысле забрался выше всех), смотрите, Сноу, смотрите, этот трюк еще никому не удавалось выполнить с первого раза, надо же, гребаный Сноу, Ланга Хасегава опять смотрит только на своего уже не солнечного друга. Реки правда когда-то сиял, а сейчас только тусклым ночником перед кроватью маленьких сестер светит. У Реки в глазах снежинки, когда Ланга мимо проезжает. У Реки в глазах капли дождя с того самого дня, когда между ними горели мосты и падали телебашни. Связь прервана, перезвоните позже. Номера не существует. У Ланги сотый выигрыш в дырявом кармане и столько же восторженных возгласов, и столько же извинений перед Реки на коленях, прости, я был хорошим учеником и ужасным другом, мое солнце, луна сегодня прекрасна.

***

Ланга касается руки Каяна (она как всегда теплая и сухая), касается оголенного сердца и пытается зацвести в нем репейником и белыми хризантемами. Реки только устало улыбается Хасегаве, подкатывает починенный скейтборд и встает с каменных холодных ступенек. — Был рад повидаться. Пока. У Хасегавы на языке, вместо просьбы остановиться, край света или лезвие ножа. — Поехали в Канаду, — вырывается у Ланги вместе с сердцем, — Я уже купил билеты. Реки смотрит на него, приоткрыв рот, словно хочет что-то сказать; изумленный взглядом расчерчивает полосы на дороге и проделывает дырки в Ланге. Реки теряется в дремучем лесу, в огромном городе, среди чужих взглядов и не верит Хасегаве. — Чувак, ты серьезно? — Конечно, — Ланга вскакивает, чуть ли не спотыкается об скейт, подходит в Реки, цепляясь за его ладони. — Ты… — невероятен, Ланга, жаль, что мне до тебя далеко так же, как и до остальных. Реки сказать ему нечего. (Ланга всегда готов выслушать абсолютно все). — Самолет вылетает через три дня. Я тебе потом напишу точное время. — Окей, — Каяну не верится, что Хасегава действительно так неожиданно заказал билеты в Канаду для них двоих, когда на самом-то деле пропасть под ногами становится все больше и больше и того, что было раньше, почти не остается. — Сколько я должен тебе отдать? — Ты мне ничего не должен! Реки хочется что-то сказать, но Ланга взглядом просит ничего не говорить. Ланга впервые хочет, чтобы он молчал. И Реки молчит. — Спасибо. Ланга врет, потому что билеты не куплены, расписание самолетов он не знает и это единственная самая глупая мысль, которая пришла в пустую голову. Это первая удерживающая мысль его и Реки в одном мире, как это было раньше. Это пока единственное спасение их трагикомедии в четырех актах, сломанных скейтов и проигрышей (Реки в гонках, Ланги — Реки).

***

Реки в ладони бьются уродливые птицы. Ночным дождем покрывается свет фонарей. Темные улицы — темные дома. Спотыкается об камни, на которые раньше никогда не обращал внимания. Два месяца рука об руку возвращаются домой вместе с ним, а кажется, что сейчас теплые пыльные дни, скейт под ногами и Ланга рядом едет, волосы в глаза лезут или небо ударяет между. Три потерянных дня на холодные пальцы накручивает красные волосы. Два месяца мимо него идут, а пешком ходить все еще непривычно, неудобно, и на скейте совсем неуютно, да и как-то стыдно на него вставать после столько пройденного все дороги времени. Секунды ладони щекотят, а Реки игнорирует. Дома совсем тихо, только мама на кухне что-то готовит. Сковорода шипит, газ трещит. — Я вернулся. — Реки, — мама выглядывает в прихожую, — ты сегодня позже обычного. — У Ланги гонка была, — пожимает плечами, — Как всегда выиграл. И на скейте надо было колеса подкрутить. — А ты все еще не хочешь вернуться? — Нет. Молчание. — Я завязал. Секунды щекотят ладони, года тяжело опускаются на плечи. — Ты отпустишь меня вместе с Лангой в Канаду? Мама замирает на минуту, наверное, кажется, что сейчас что-то подгорит на плите, например, завтрашний обед, которым Реки опять не поделится с Хасегавой, но у нее как всегда все под контролем. — С Лангой я тебя и на край света отпущу. И в Тихий океан во время шторма, и в дикие джунгли. — Ты так доверяешь ему? — Ну я же знаю, что вы вытащите друг друга из любой ситуации, — она улыбается так же солнечно и ярко, как Реки два месяца (те самые, которые сейчас смеются у него за спиной) назад. И она знает, что они сейчас хоть и на расстоянии вытянутой руке, а все равно слишком далеко друг от друга. Каяну бы вместе с ней улыбнуться, но серая улица залезает под толстовку, впивается в шею и напоминает как Реки с Лангой точно так же держались за руки, как два месяца сейчас рядом с ним, смотрят на маму и смеются с беспомощности несносного ребенка, у которого таланта ничерта. — Спасибо, мам. Комната пустая и совсем бездушная. Голые стены смотрят темными пятнами от плакатов, разбросанные вещи на полу стремятся к ногам, чтобы обжечь их. У реки поломка собственной жизни от скейта пополам до свернутых в узел органов. И в полу черные дыры, и стекло окна звездное небо заменяет. Вместо чего-то ясного и яркого здесь только ржавчина.

***

Ланга еле наскребывает из карманных денег на один с половиной билет, занозы под ногти и слова для мамы. Мам, мне нужны деньги. Мам, я вернусь в Канаду. Мам, я влюбился, что делать. Мам, мне кажется еще немного и я зацвету так же, как сакура за окном, от безысходности. Мам, я запутался и ничего не понимаю, что мне делать, мам, пожалуйста, помоги. И она словно все слышит. Дверь в комнату открывается, она заглядывает, не решаясь полностью зайти, смотрит на сына обеспокоенно. — Милый, все в порядке? Несколько монеток падают на пол. — Я хочу показать Реки Канаду! — выпаливает на одном дыхании. — Обязательно покажешь, — мама заходит в комнату, садится на застеленную кровать и жестом подзывает к себе Лангу. — Я хочу сейчас показать. Ланга садится рядом, смотрит на пол, а потом в проницательные глаза напротив. — Я сказал, что уже купил билеты и мы вылетает через три дня. Мам. — Милый… — Помоги, пожалуйста. Мне не хватает немного. — Сейчас же середина учебного года, скоро контрольные. А где вы будете жить? А билеты назад? Ланга… — Прости меня, я случайно ляпнул, — у Ланги между пальцев дельфины тонут, — я хочу, чтобы мы с Реки общались как раньше. Мама придвигается ближе, обнимает за голову и прижимает к себе. Гладит по длинным волосам и обещает помочь. — Я поеду с вами.

***

Самолет резко-белый, слишком большой и не такой одинокий, как Реки на скейт-площадке. Каян никогда не летал, Хасегава никогда не летал вместе с Реки. За стеклом огромные облака, за спиной — забываемый Токио и маленький городок, в котором Ланга учится кататься на скейте и теряет прекрасную луну и огненное солнце. Реки царапается об крылья самолета. Карамельное кофе разливается внутри Ланги. У Каяна взгляд все еще пустой и больно смотреть на него. Ланга наклоняется, смотрит в отражение на него, касается пальцами плеча. Два месяца и шесть дней противно улыбаются и го (во)рят. Ланга цепляется за чужие волосы. Реки словно и не чувствует. Кажется. — Сноу. Растаешь же под горящим тусклым солнцем. — Реки? — Не смотри на меня. Лангу его слова током бьют, холодным ветром в лицо и телебашни до звезд достают, чтобы вплоть к ним быть. И Ланга тянется ближе, но у Реки стены каменные и море плескается под ногами. Мертвые дельфины падают. Они прилетают вечером, который редкими снежинками под шарф пробирается. Ланга надевает свою шапку на Реки и руку сверху кладет, чтобы не снял. — Замерзнешь. — Я не ношу шапки. — Будешь. Нежно-кристальный снег скрипит под ногами. Льдинки застревают между их ладонями и покрывают льдом иссохшее море. Реки касается руки Ланги, поворачивает голову к нему. Он делал тоже самое, будто бы, вечность назад, но прошло всего лишь два месяца и почти семь дней. Шершавое небо — шершавые улицы. Канада совершенно другая. В Японии сакура цветет, острые камни на голом асфальте и холодное море. Здесь — снежные крыши, до которых Реки не долетает, яркие вывески английских букв на магазинах и запах пряников. — Красиво, — шепчет Реки. Ланга улыбается, сжимает руку Каяна. В его волосах, под шапкой, теплится солнце, закатное или рассветное. Под шапкой, в волосах красные лучи сплетаются с ниточками, с забытой в Японии цветущей весной и холодным ветром. В Канаде все совершенно другое, холодный воздух искрится, темное небо сгущается в кофейную гущу, карамелью капает на плечи. Ланга ведет Реки за руку в тесный магазинчик с выпечкой. Он отпускает Каяна, чтобы тот осмотрелся, повосхищался. И Каян завороженно смотрит на крутящиеся игрушки, на выпечку в виде звездочек и ракушек. Играет какая-то около рождественская музыка и песни восьмидесятых и девяностых, у них атмосфера особенная, душевная, и что-то близкое сердцу чувствуется. Хасегава протягивает красивый пакетик Реки с красно-голубыми узорами. — Пряники. Они медовые и очень вкусные. — Его любимые, — говорит мама Ланги, касаясь руками их плеч. — Спасибо. — Ешь сейчас. Реки раскрывает пакет, достает пряники, протягивает один Ланге, второй его маме. — Вкусно, — говорит, — очень. — Я знал, что тебе понравится.

***

Небольшой отель, в котором они снимают две комнаты, совсем пустой. В коридоре слышатся редкие шаги персонала. Реки руки за голову заводит и смотрит в темный потолок. Звезды на нем не вырисовываются, только кривые цветные круги и горки, обцарапанные колесами скейтборда. Реки пытается отогнать эти мысли, но слышит скрип половиц, шаркающие шаги по мягкому ковру и краем глаза замечает как открывается дверь. Ланга выходит из комнаты. Реки встает с кровати и идет за ним. Ночь за окном танцует снежинками. Тихая мелодия половиц и дыхания Ланги складывается в вальсы Бетховена. Скейт под ногами Хасегавы редко стучит колесами. — Не спится? — спрашивает Реки, вставая рядом, — Мне тоже. — Никак поверить не могу, что я сейчас опять в Канаде. С тобой. Реки кивает ему, смотрит на профиль лица (Ланга смотрит на Реки в отражении стекла), режется руками об скулы, пачкается об бледно-красный немного приоткрытых губ (у Ланги так всегда, когда смотрит на что-то завороженно, на что-то очень красивое), в голову лезут какие-то совершенно непонятные мысли. Реки наклоняется к Ланге (это все снег виноват, это все Канада, в Японии Реки бы так не делал, там пыль в глазах и два месяца на плечи давят), выдыхает в щеку и опять ничего не говорит. Реки, ты солнце, — думает Ланга, — Реки, давай снова вместе кататься, как раньше, Реки, пожалуйста. — Хочешь жвачку? — Ланга из кармана достает пачку и протягивает Реки на ладонь. — Спасибо. У Реки пластмассовые прикосновения к левой руке (она все еще обернута банданой) своего недодруга, передруга, сухость в горле и потрескавшиеся губы. Между ними скейт с кривыми колесами, мятная жвачка, два месяца и неделя, потолок без звезд, мягкий ковер, медовые пряники (любимые Ланги), плохие прикосновения к голой коже, вальс снежинок, проигранные/выигранные гонки. А они все еще рядом стоят и смотрят друг на друга. Реки на профиль Ланги, близко-близко склонившись, Ланга на отражение Реки в льдинках и редких узорах. Ему кажется, что Каян сейчас поцелует его, но он стукается лбом в висок и уходит обратно в комнату, закидывая жвачку в рот. — Приятных снов, Ланга. Луна сегодня очень красивая, мятная, с морозными узорами. Помятая и поломанная.

***

— Тебе понравится сноуборд. — Ланга, я боюсь. Ланга утягивает крепление доски на ногах Реки. Говорит что-то ободряющее, описывает чувства, говорит, что когда скатываешься с горы и если упадешь, то будет не так больно, как ударится об асфальт. Сноуборд и скейт похожи, но отличаются снегом и пылью, колесами и креплением. Ланга встает рядом на доске, опускает очки на глаза. — Это небольшая горка. Для новичков. Если что, я все время рядом ехать буду. Реки дышит тяжело и медленно. Кидает мимолетные взгляды на Лангу. Думает, что Ланге, наверное, было так же страшно, как ему сейчас. Так же волнительно от чего-то нового, но совсем похожего. — Будем постепенно разгоняться. И Реки едет. Снег бьет в лицо, в спину; ноги совсем непослушные, руки в стороны смотрят (он птица, падающая вниз). Что-то совершенно новое, неизведанное, как край мира и потерянные в Тихом океане острова. Реки думает, что ему нравится. Что теперь он не упадет. Компасы сбиваются, маяки теряют корабли в море, больше не освещают путь, а в голове пусто, совсем-совсем пусто, ни одной мысли. За спиной за руки не держаться два месяца, секунды не щекотят ладони за варежками. Реки как-то выкручивается и думает, что Черри был бы им доволен. Ланга едет рядом, смотрит на Каяна. И чувствует себя так, словно вернулись два месяца и неделя. Реки снова рядом. Реки снова едет вместе с Лангой. И в глазах снег и искры. — Реки! — у Ланги улыбка до замерзших ушей. Реки выходит из транса. Случайно сворачивает в сторону Ланги и падает на него. Снег в рот попадает, Реки утыкается головой в плечо Ланге и тонет в сугробе вместе с ним. — Прости, я отвлекся, — сплевывая, говорит Реки. Поднимает голову и смотрит на Хасегаву. И видит в нем небо. У Ланги лицо от счастья светится (в прямом смысле), у Ланги дыхание тоже сбитое, замедленное. — Я хочу поцеловать тебя. У Реки не хватает внутри цветущей сакуры и серебряных снежинок. У Реки рядом краснеющий Ланга и вывернутые наизнанку чувства. — Можно? — Да, — выдыхает Хасегава. У Реки губы шершавые, до крови потресканные. Ланга рукой в заснеженной перчатке касается его щеки (колит крылышками снежинок). Время застывает, замерзает на морозе (а в Японии сейчас весна и ландыши на обочине, и скейты разбитые, как они сейчас, валяются на дороге). Серо-молочный воздух между ними. Реки отстраняется, смотрит в сторону, весь красный, как согревшееся солнце в его волосах под шапкой Ланги. Руками все еще тонет в снегу и не знает как сбежать от этой неловкости. Ланга обвивает руками шею, тянет к себе, прижимает, лицом царапает лицо Реки. У Хасегавы щеки теплые, Каян сильнее прижимается к нему, чтобы было еще теплее. — Еще покатаемся? — спрашивает Ланга. — Луна сегодня очень красивая. — Но сейчас день… — И ты очень красивый.

***

Ланга рассказывает Реки как правильно держаться на сноуборде, как поворачивать, как останавливаться. Рассказывает про горные вершины и зимнюю Канаду. Про популярные кафе и самые вкусные блюда. Ланга отводит Реки к старому дому, в котором он жил раньше с семьей. Показывает бывшую школу, парк и любимые места. Рядом с колокольней, которой несколько веков, Ланга хочет сделать что-то такое, чтобы Реки запомнил ее лучше всего. От нее веет атмосферой древних времен и романтикой забытых летних поцелуев. Каян аккуратно обнимает Лангу, утыкается ему между плечом и шеей. Его касания — цветение лотосов в озере, находящегося в любимом парке Хасегавы неподалеку. Серое небо сгущает над их головами, закрывается темными облаками, и солнцем остается только Реки. На окраине города, под падающим снегом, они вдвоем стоят, старая колокольня возвышается, черными тенями смотрит на них. Она немного жуткая, немного такая же одинокая. Реки хочется спрятаться внутри нее, в круглых углах, но двери закрыты и при всем своем желании туда ни за что не попасть. — Мы продолжим вместе кататься? — спрашивает Реки, — На скейте? И сноуборде. — Конечно же, — Ланга гладит его по лопаткам, окунаясь с головой в его море. — Я вызываю тебя на гонку, — Реки отстраняется и смотрит прямо, насквозь, — Если я выиграю, то ты меня приглашаешь на свидание. Если ты выиграешь, то я тебя приглашаю. Ланга, не задумываясь, протягивает ладонь для рукопожатия, а в голову только долетают мысли-птицы на переломанных крыльях, о том, что сказал Каян.

***

— Мам, я вернулся! Реки заходит в дом, скидывая рюкзак и сумку на пол. В коридоре слышится стук шагов по деревянному полу. — К скейту. И никому не верится в это. Два месяца и две недели рассыпаются все еще держась за руки, медовые пряники крошатся между пальцами, море высыхает. У Реки завтра гонки, у Реки свидание через пару дней с парнем-небом, покрытым снегом и пластмассовыми прикосновениями Каяна. И Реки опять встает на доску, рядом с Лангой, на привычной гоночной тропе. Зрителей мало, несмотря на то, что их любимый Сноу здесь. Маленький город прячет их у себя под воротником светлого плаща. Пыль поднимает к безлунному ультрамариновому небу. Реки не помнит как ездить на скейте, ноги не слушаются, руки в стороны смотрят, и он не летит птицей. За спиной снег ощущается, но на самом деле там только розовые опавшие лепестки сакуры. Слышно как бьется его сердце. Парализующе быстро ветер свистит в ухо, экзистеально-непонятно он весь тянется к Хасегаве. Реки кажется, что он почти достал до высот Ланги. И Реки жмурится. И мертвые дельфины снова начинают дышать и плавать в воскресшем море. Соль прилипает к телу, соль вместо кислорода в легких, царапает до крови.

***

Реки опять проигрывает. У него свидание с парнем-небом, который будет то ли целовать лицо Каяна, то ли учить нескольким трюкам на скейте (прямо как Реки несколько месяцев назад), то ли в кафешку к Джо отведет, в которой обычно от всего мира теряется Мия. У него свидание в шесть часов рядом с парком на скейте. У него опять бинты на руках и солнечные лучи. У Ланги левая рука обмотана синей банданой. — Ланга. Я бы хотел начать заниматься сноубордингом.