Хрустальная Ваза.

— Кхе… Кхе… — Снова эти ненавистные черные бутоны. — Как же они меня достали! — думала четырнадцатилетняя Джессика. — И почему от них не придумают лекарства или… Кха… — Снова этот бутон. Когда ханахаки настигает тебя — это уже не пройдёт, вернее, пройдет, когда тот человек, которого выбрало твоё сердце, ответит тебе взаимностью. Если, конечно, не будет слишком поздно. Сердце Джессики выбрало её одноклассницу — Кейт, с которой они сидят за одной партой. Надоедливые будни учёбы для Джессики всегда раскрашиваются в яркие краски феноменальным чувством юмора девушки. Как же ей иногда хочется её обнять… Не по-дружески, как они это делают постоянно, а по-особенному, понимая, что им никто, кроме них самих, не нужен. Но пока это не так.

***

Джессика.

Ох уж этот понедельник, все его не любят, за исключением меня. Конечно, из-за Кейт, если только она умудрилась заболеть, я на какое-то время становлюсь членом клуба «МЫ НЕНАВИДИМ ПОНЕДЕЛЬНИК». Я прихожу всегда рано, в первой десятке класса. Кейт же — сама непостоянность. Она может прийти после звонка или за 20 минут, но всегда, абсолютно всегда, позже меня. О, а вот и она. — Привет, Кейт! — Мы обнялись. — Все нормально? Что за кислая морда? — Да просто эта чёртова школа не оставила мне времени накостылять моему брату за то, что тот отнял мой завтрак! — Я громко рассмеялась, пара человек посмотрели на нас недоуменным взглядом. — Не волнуйся, я могу отдать тебе свой сэндвич. — Не стоит, я взяла деньги. Прозвенел звонок. История. Её не любит весь класс. Почему? Спросите у исторички. — Что делала на выходных? — тихонько поинтересовалась я. — Спала, — Я фыркнула, из-за чего учитель посмотрела на меня взглядом, жаждущим уничтожить. Я аж поёжилась.

***

Изо. Кейт, о боже, то, что она рисует — это невероятно, не зря же она ходит в художку. Я ограничиваюсь карандашными набросками. От её сосредоточенного лица мне хочется светиться, ведь оно так мило, но мой пристальный взгляд отвлекает надоедливый одноклассник. — Эй ты, очкастая, дай листок бумаги. — Ты как её назвал?! — неожиданно заступилась Кейт. Обычно она в таких ситуациях не участвует, я же в ответ закашлялась. Да. Снова чёрный бутон лежал на парте. Я убежала в туалет, спустя десять минут заглотнув лекарств. Учитель, поинтересовавшись, всё ли в порядке, предложил пойти в медпункт. Я отказалась. — Спасибо, — шепнула я Кейт. Она просто кивнула, не став акцентировать на этом внимание.

Кейт.

Я так испугалась, когда Джесс начала кашлять. Почему розы? Ещё и чёрные? Кому они посвящались? После окончания уроков мы с Солнышком всегда идём обедать в столовую. — Что у тебя сегодня? — спросила у меня Джесс, как только мы сели за стол, её зеленовато-жёлтые глаза сверлили мои. Она всё мечтает, что у меня выдастся свободный день, чтобы мы сходили куда-нибудь вместе. Мне тоже этого хотелось, но художка и музыкалка отнимают у меня всё свободное время. — Концерт, черчение, натюрморт, — со вздохом отвечаю я. Пыл утихает в её глазах, она принимается за еду, думая о чём-то своем. — Удачи на концерте, — бормочет она. Мы обе доедаем и расходимся в разные стороны. Кстати, у неё новая шапка, конечно же с помпоном. Солнышко их обожает.

***

Концерт. Я волнуюсь, но «Лунная соната» не ждёт. Объявляют мой номер. Я сажусь за фортепиано, немного жду, пока поутихнут аплодисменты. Взмах, нота, меня уносит в мысли, руки делают всё по памяти. Ноты закружились в хороводе, музыка… Мне думается, она есть у каждого своя, мы все принадлежим ей. Отказавшись от неё, мы умираем. Как жаль, что солнышка не на концерте, она бы закрыла глаза и стала бы странно раскачиваться в такт, смешно двигая руками. Музыка для неё — нечто иное, чем для других, то, что она слушает, нравится не всем, но зато проникает прямо в сердце. Последний аккорд, я опускаю руки на колени и встаю на поклон. Зал взрывается. Я охватываю его взглядом и направляюсь в закулисье. Учитель стискивает меня в объятиях: — Это было волшебно! Продолжай, и станешь великим музыкантом. Я чувствую боль в районе ключиц. Ханахаки. Она разрастается. Очередной стебель, растущий из моей души. Ах, Джесс, если бы ты хоть раз увидела ту боль в моих глазах, когда говоришь, что мы друзья... Заглотнув обезболивающее, я иду домой.

***

Вторник. Не слишком хороший, но и не слишком плохой день. Первый урок — труд. Только на нём и на английском мы сидим отдельно. Солнышко сидит в конце класса и безэмоционально смотрит в телефон. Она заметила, что я вошла в класс, но не подала виду, потому что меня окружили одноклассницы, кудахчущие, как куры, о моей новой юбке. Сплетни не для неё. Она одиночка, гордая волчица, но для неё самой она лишь серая мышь. Да и для других тоже. Когда-то она хорошо общалась с девочками, что окружили меня. К сожалению, за лето она резко изменилась, даже, казалось бы, неугасаемый блеск в глазах погас. Сейчас ей лучше, но люди редко воспринимают изменения в лучшую сторону. Я разгоняю девочек и машу Солнышку: — Джесс? — распахиваю руки для объятия. Она смотрит на меня, нехотя встаёт и утыкается, обнимая, мне в плечо. — Все в порядке? — шепчу я. Она отстраняется, кивает головой и садится на своё место. Все ясно, она ревнует, но не меня, а внимание, обращенное на меня. Ей его не хватает, родители в разводе, мать бегает по ухажерам, отец спивается у неё на глазах. Не семья, а полная разруха, жертва которой — Джессика. Её жаль, но в школе она никогда не плакала, даже виду не подавала, что ей плохо. Я посмотрела в окно: деревья блестели на солнце из-за инея, земля богато усыпана снегом. Вокруг стадиона наматывали круги запыхавшиеся второклашки. Во дворе школы стоит до сих пор украшенная к Новому году ель. Видимо, ещё не успели убрать, а может, и не собирались. Всё-таки ёлку чаще всего убирают в феврале. А сейчас январь. Холодный, мерзкий, никому не нужный январь, как Джесс. Мои размышления прерывает звонок на урок. Обречённо я сажусь на своё место, взглянув напоследок на Джессику.

Джессика.

Я осматриваю стебли на руках, они потемнели и стали уходить под кожу, в некоторых местах были глубокие раны, а розы из благородно-чёрных превратились в чёрно-бордовые — плохой знак. И бутоны тоже стали отливать бордовым. Неожиданно у меня скрутило живот и стошнило очередными бутонами и листочками. Ханахаки уже повсюду. Показываю большой палец прибежавшей на звуки маме. Она, покачав головой, оставила меня в покое. Раздеваюсь, бросаю грязные вещи в стирку и залезаю под душ. Мощные струи душа стучат по моей спине, эхом отзываясь в голове, раны на руке щиплет, я сделала погорячее. От воды начал подниматься пар, я покрылась мурашками. Голова обычно звенела от навалившихся проблем, но сейчас там было слишком пусто. Телефон зазвонил, но мне было всё равно, хотелось забыться, но стала ли бы я лезть под воду, если бы та умела стирать воспоминания? Нужно ли забывать прошлое, нужно ли забывать ту чёрную львицу, что сводит меня с ума? Вырвать все страницы, что были прочтены до этого момента, смять, чиркнуть спичкой, поджечь, смотреть, как они горят. НЕТ. Не поможет. Говорят, что человек хорошо помнит эмоции. Когда ты видишь драку двух компаний, то можешь забыть об участниках всё: имена, цвет курток, сколько их там было, и из-за чего всё началось. Но твой страх, что вот-вот ты окажешься невольным участником этой свалки — он останется надолго. Или когда тебе сказали, что будут ждать, можно забыть, где и когда это было, кто был согласен стать твоим залом ожидания. Останется лишь ощущения лёгкости и нужности, чувства, что всё наладилось, которое тебе хранить всю жизнь. И нужно ли это вырывать из памяти? Если бы простые капли воды могли бы стирать прошлое, я бы всё равно не стала бы лезть под воду. Пусть остаётся со мной.

***

Среда. Я еле-еле встаю с кровати и выключаю противно дребезжащий будильник. Спина слегка постанывала. Видимо, вчерашний массаж струями воды был слишком интенсивным. Я посмотрела в телефон — штук так сто сообщений в группе класса. Не став их читать, взглянула в щёлку между шторами. Мерзко. Холодно. Темно. Дойдя до двери класса и остановившись, я вздыхаю, натянуто улыбаюсь и захожу в класс. Увидев Кейт, мои брови поднимаются до небес, но увидев, как мило она болтает с блондинистым Уильямом, улыбка исчезает. Я кидаю портфель на своё место, бросаю что-то вроде приветствия придурку Майклу, который сидит вместе со мной на этом уроке и вечно скатывает, направляюсь к Львице намереваясь прервать беседу. Меня прерывает звонок. — Чёрт!

***

На следующий урок Кейт зашла в конце перемены, увлеченно воркуя с Уильямом. Как только она села за парту, я задала вопрос: — Где вы были? — В столовой, — удивленно отвечает она. — Вместе? — Я подняла брови, показывая своё неодобрение. — Перестань считать, что я твоя собственность! Плохая привычка. Я отвернулась. Она обиделась, это точно. Виновато смотрю на неё, она усердно пишет в тетради. Моя рука тянется к её, но, смутившись, возвращается к тетради. Кейт это всё видела, но не подала виду. Нервно теребимая мной ручка вылетает и приземляется где-то на полу с громким звуком, полкласса обернулось и с недоумением посмотрело на меня. Бормоча какие-то невразумительные извинения, я возвращаю ручку к себе и утыкаюсь в учебник. Все последующие уроки львица садилась к Уильяму мне назло, а я не могла ничего возразить и чувствовала себя тряпкой.

Кейт.

Уильям отозвал меня после школы в сторону. — Что хотел? — Кейт… — Он был очень взволнован. Я не понимала чем. — Ты мне нравишься. Увы. Никакого трепета внутри. Да и где же тогда его ханахаки? — Ханахаки? — Он отрицательно покачал головой. — Ты же все сам понимаешь. — Может она ещё появится? — Нет. А это означает, что мы не истинные. К тому же, мне нравится совершенно другой человек. Прости, но не судьба. Мне было плевать на его чувства, но я могла уничтожить его словами, могла заставить ханахаки проявиться. — Пока, — Он развернулся и ушел. Я поспешила домой.

***

На уроке Джесс подсунула мне бумажку с извинениями. Я ей дорога, это радует и, обозначая ее прощение, протягиваю замазку. Её глаза заблестели. Она протянула мне конфету. Шоколадную, как я люблю. Кладу руку на её, легонько сжимаю ладонь. Дрожь унимается, и она тепло мне улыбается. С сердца упал камень, а ключицы начинают отдавать болью, как бы напоминая: «Ну же, забудь про церковь, признайся!». Ещё рано. Скоро. — Джессика Лэндж! — Она резко встает. — Да, мэм? — Иди отвечать. У доски она неотрывно смотрит на меня. Ободряюще улыбаюсь. Она безупречна во всем. Звенит звонок, получив пятёрку, мы с Солнышком неспешно собираем вещи и отправляемся на обед. Вопрос вечности: — Что у тебя сегодня? — Завтра я свободна, — Она в шоке, приятно её обнадёжить. — Куда пойдём? — Своди меня на заброшку. Неважно куда. Как это, неважно?! Я свожу её на лучшую, туда, где она точно будет счастлива. Пока это все, что я могу дать. Жаль…

***

Я жду её на месте, удивительно, но я абсолютно спокойна. Это всего лишь прогулка с лучшей подругой. Подъезжает автобус, и оттуда выходит Джесс, как всегда в шапке с помпоном. Поглядев по сторонам, она видит меня и бежит в мои объятия. Аромат роз доносится до моего носа. Кто же? Кто заставил её страдать? Мы заходим в кафе погреться и взять кофе. Солнышко завистливо смотрит на пончик. Я шепчу ей на ухо: — Выбирай какой хочешь, — Её зеленые глаза расширяются. — Не надо… — Я заплачу. — Спасибо большое, клубничный, если можно. — Американо с мятным сиропом, капучино и клубничный пончик. Продавщица мило улыбнулась и спустя некоторое время выдала заказ. Мы отправились. Это было трехэтажное здание посреди пустыря. Лестница внутри уцелела, можно было запросто подняться на крышу, что мы и сделали. К тому времени уже начался нежно-розовый с оранжевыми оттенками закат. Удивительно для зимы. Что-то должно было случиться, я это чувствовала.

Джессика.

Всё было чудесно! Кофе согревал тело, закат согревал душу, а Кейт — сердце. Я чувствовала — сейчас или никогда. — Кейт… Я давно хотела тебе сказать, — Она ожидающе смотрит на меня. Почему это так трудно? — Но долго сомневалась, и теперь я набралась уверенности… Я понимаю, что это неприемлемо для твоей религии, для тебя, но я больше не могу держать это в себе. Я… Я люблю тебя. Ответом мне молчание. Её взгляд теплеет, она улыбается. Я решаюсь сделать шаг и взять её руку в свою. Бутоны на мне распускаются, одни смело выскальзывают из-под куртки и тянутся к руке Кейт. Мы смотрим друг другу в глаза. По её щеке бежит слеза. Взгляд сменяется на виноватый. — Я не могу, — Она отдёргивает руку — Это… Это неправильно. Ты! Ты? Я ещё в силах дождаться конца, но она резко разворачивается, шепчет почти что неслышно «прости» и убегает прочь. В голове было пусто, лишь раз за разом звенели её слова. На что я надеялась? Я пошла домой, нет, не поехала на такси или на автобусе, не купила билет в метро, а решила идти пешком. В наушниках играла весёлая музыка. Всё должно было быть не так. Размахнувшись, я со всей силы кинула телефон на асфальт, пнула его ногой, а затем подняла и убрала в карман. Дома долго придётся объясняться маме. Ко мне выбежал парень из кофейни, видевший всё это. — Тише, тише. Остановись! Что с тобой? Что случилось? Он даже не знает, какого это — жить в развалинах своей собственной жизни. — Мне надо идти, — пробормотала я. Слёзы вылились наружу. Я шла вперёд, а в глазах всё было размыто. Не помню, как я оказалась дома. Мама уже стояла в прихожей. — Что с тобой? В ответ я лишь начала надрывно кашлять. Ни чем иным, как розами, кроваво-чёрными розами. Десяток роз лежал передо мной.

***

Открываю глаза. На часах семь часов утра. Встаю с кровати, ноги ноют после вчерашней прогулки, а глаза всё ещё красные после изливаний моей души. Новые заростки ханахаки появились на ногах. Что же теперь делать? Как себя вести с Кейт?

***

Вернувшись со школы и взяв свои сбережения, я пошла на выставку кошек. Раз уж мне суждено скоро умереть, то пора моей давней мечте сбыться. Я обошла почти всё помещение, как вдруг мой взгляд приковала бурманская голубая кошечка. Она прямо-таки излучала голубой свет. Когда я взяла её на руки, она по-хозяйски забралась мне на плечи, потёрлась об меня носом и заурчала. — Ну что, Луна? Нам пора домой. В знак согласия она боднула меня головой. Мы нашли друг друга. Не сказать, что мне стало хорошо. Но Луна всё-таки иногда помогала успокоиться.

***

Кейт.

— Что я сделала? — думала я дома. Мы продолжаем общаться, как ни в чем не бывало, а её руки полны ран, глаза каждое утро красные, а губы иногда предательски дрожат. Почему меня вообще заставляют выбирать, кого любить? Почему какой-то деревянный идол решает за меня?! Это не помощь, а лишь череда запретов, и ради чего? Ради божества, которого никто не видит? Я гневно сняла с себя крест и кинула его в мусорку. Честно говоря, я даже ощутила некоторую лёгкость. Слегка привыкнув, я схватила телефон и настрочила сообщение: «Приходи, пожалуйста, в субботу в шесть на Океаническую площадь. Мне очень надо тебя там видеть!»

***

Я неслась на площадь, и мне казалось, будто за моей спиной открылись ярко-жёлтые крылья из подсолнухов. Впервые для меня ханахаки стала облегчением, а не болью. К чёрту правила! К чёрту всё это! Никто не запретит мне быть с Джесс! Я! Люблю! Её! Солнышко стоит у выключенного фонтана и смотрит на проходящих людей. Я подбегаю к ней сзади и заключаю её в объятия, хватаю за руку и тащу к побережью океана. Он затих, вокруг тишина, я беру руки Джесс. Она вздрагивает, но поднимает взгляд и смотрит своими зелёными глазами прямо в душу. — Знаешь, мне всю жизнь казалось, что религия — это моё всё. Как же я ошибалась! Чем? Ну вот чем мне может помочь тот, кого никто не видит. Одни лишь запреты. И теперь, когда я свободна, с чистой душой могу тебе сказать… — Я глубоко вдохнула и медленно проговорила. — Я люблю тебя. Прости, что сразу этого не поняла. Она колеблется, конечно, ведь ей так тяжело было потерять надежду, и, теперь ей тяжело обрести её снова. — Ты уверена? — Горячо киваю. Джесс вдруг подалась вперёд и резко меня обняла, впиваясь руками в мою спину. До моих ушей донеслись негромкие всхлипывания. Я погладила её по голове. Она показалась мне такой разбитой и беспомощной, а ведь всё это из-за меня. Я обязана собрать её обратно. Я убрала плечо и заставила посмотреть на меня. Длинные русые волосы скрыты под светло-бежевой шапкой, густые брови нависают над ярко-зелёными глазами, утончённые скулы и пухлые губы, которые так и манят. Я нежно прикоснулась своими губами к её. Она ответила. Мы закрыли глаза, давая нашим чувствам вырваться наружу, на волю. Напоследок я слегка куснула нижнюю губу Солнышка и чмокнула в щёку. Она удивлённо выдохнула и посмотрела в сторону воды. — Тебя проводить? — Я говорила шёпотом, мне казалось, что если я сделаю что-то не так, все разрушится. Джесс была хрустальной вазой, которую достали с пыльной полки.

* * *

— Зайдешь на чай? Мамы нет дома. — Спасибо, но нет. — Ну пожалуйста! Прошу! — Меня что-то ждет? — Ладно. Мы зашли в квартиру, и, сонно зевая, к нам вальяжной походкой подошла… — Луна! Ты ж моя хорошая! Иди сюда! — Джесс берёт её на руки. — Познакомься — это Кейт. Я протягиваю руку к ней, и она сама толкается, мол, гладь меня! Её шерсть была волшебно гладкой. Она излучала искреннюю радость. Эта кошка была способна утихомирить любую бурю.

***

Джессика.

Я на пути в школу, чувствую себя прекрасно, потому что ханахаки отступила. Розы увядают, и каждый вечер на полу ванны лежит всё больше лепестков. Зевая, мне, сидя за партой, машет рукой Кейт. Я бегу к ней, обнимаю и на глазах у всех целую. Кейт незамедлительно шепчет с испуганными глазами: — Не надо, пожалуйста, так делать. — Но почему? — Узнают мои родители. — Так ты им не сказала? Ты что, стесняешься меня? — Ну… Я просто… — Так вот значит как! — Успокойся, пожалуйста. Во первых, ты… — Я! Я не хочу тебя слышать! Вон, иди к Уильяму! Его ты уж точно обманывать не будешь! Любишь меня? Ну да, конечно! — Но Джесс… — Я не хочу её слышать, и слёзы катятся по моим щекам. Но я быстро успокаиваюсь и беру себя в руки, остается лишь гнев и печаль.

* * *

Сижу дома, обнимаю Луну, а та мурлычет и лижет мне нос. Домой приходит мама и, видя всю эту картину, спрашивает: — Проблемы в школе? Я лишь всхлипываю. В глазах темнеет, и последнее, что я помню, — это острая боль в лёгких.

* * *

Слышу голос и монотонное пиканье прибора. Голос гордой львицы. — Джесс, Солнышко, прости меня, я уже всё рассказала родителям, они хоть и против, но смирились. Я люблю тебя всем сердцем. Прошу, не оставляй меня. Это не тот сценарий, который я рассматривала. А у Уильяма появилась девушка, и это не я. Джесс, ты мне безумно нужна, не представляю жизнь без тебя. Вернись, Джесс, пожалуйста. Я чувствую поцелуй в щеку. Она уходит.

* * *

Пришла мама. Я услышала тихое мяуканье. Луна… — Она скучает по тебе. Врачи разрешили приносить её ненадолго. Тебе сделали операцию. — Она мнется. — Я знаю, что ради меня ты не вернёшься, но хотя бы ради Луны и Кейт… Пожалуйста. Ты бы видела, как Кейт страдает. Места себе не находит. И принести Луну предложила она. Столько времени прошло… Врачи уже хотят тебя отключать. Пора бы очнуться. Она уходит. Прикосновение. Луна тычется мне в лицо. Я поднимаю руку и прикасаюсь к её голове, она даже на секунду перестала мурлыкать, а потом снова начала ещё громче. С трудом открываю глаза. Тут же распахивается дверь и входит запыхавшаяся Кейт. Не глядя на меня, она начинает говорить: — Привет, Джесс. Я чуть не опоздала, очень хотела с тобой поговорить, прежде чем… — Слеза медленно сползает по её щеке. — Чем тебя будут отключать. Я беру её за руку: — Хорошо, пусть отключают. Кейт поднимает глаза и понимает, что это не галлюцинация. Она обнимает меня и продолжает плакать, но теперь от счастья. -Хватит плакать. Хватит. Я не стою твоих слёз. Она лишь улыбается. А Луна уже улеглась у меня на груди.