Обручальный браслет

Морисское литье воздушное, легкое. Невесомые ажурные цепочки словно бы откликаются на малейшее дуновение ветра; звенят, будто смеются; почти нежно обнимают запястье или шею; легко впитывают и тепло тела, и зной солнца, и холод снегов. Замки на морисских украшениях остаются тугими годами, как бы торопливо и небрежно их ни расстегивали временами нетерпеливые пальчики, но вся эта металлическая паутина кажется набором разрозненных элементов, вроде детских крепостей, с которыми играют маленькие мальчики. Обручальный браслет герцогини Придд ковали северные мастера. Строгий, сдержанный и элегантный, он выглядел тяжелее, чем был на самом деле, и не притягивал взгляд игривыми переливами. Найти на нем застежку — по крайней мере, глазами — порой было сложно даже хозяйке: линии вплавлялись одна в другую, сменяли друг друга так плавно и незаметно, будто бесконечное кольцо, о котором твердят философы, спустилось на землю и оделось в драгоценный металл. Сам замок давно разболтался, хотя Ангелика снимала это украшение даже реже, чем следовало бы. Не то чтобы ему грозило расстегнуться без ведома хозяйки, но при желании снять браслет можно было бы и с завязанными руками. Возможно. Ангелика не испытывала желания проверить эту теорию. У придворных дам опальной королев вошло в привычку незаметно теребить украшения, чаще всего именно обручальные браслеты: одного взгляда Катарины хватало, чтобы заставить ту или иную девицу убрать руку от шеи или ушей — и не заставлять окружающих опасаться, что она случайно задушит себя или оторвет кусок собственной плоти. Правда, Ангелика полагала, что это все равно маловероятно: придворные дамы и фрейлины предпочитали морисское литье. На днях Дженифер случайно порвала цепочку, скрепляющую ее обручальный браслет. Возможно, это действительно было дурное предзнаменование, как причитала Розалин, но Ангелике все равно пришлось спрятать улыбку: тугой замок не гарантирует сохранность, особенно когда речь идет о нервничающих и напуганных женщинах. Разорвать металлические кружева одним движением было бы сложно даже мужчине, но время, и боль, и страх истачивают и более прочные нити. Ее мысли прервало легкое покашливание. Ангелика догадывалась, что «неуклюжий» слуга не случайно опрокинул поднос со сладостями на двух манриковских крыс, которые сейчас в спешке приводили себя в порядок в уборной, а потому прислушивалась довольно внимательно — но все равно не уловила ни шагов, ни скрипа двери. Как всегда. — Вальтер! Тот улыбнулся краешками губ, и это лучше всего демонстрировало: он уверен, что они действительно остались наедине — по крайней мере, на какое-то время. Ангелика знала, зачем он пришел. Вальтер не был военным, но она не раз слышала от зятя-марагонца, что «мужчины спокойнее, когда их женщины в безопасности». Очень хотелось ответить, что женщины тоже спокойнее, когда их мужчины в безопасности, только это неугомонных марагонцев и бергеров почему-то не останавливает. Да, наверное, и не должно. Но это была определенно не та мысль, что следовало вкладывать в голову виконта Альт-Вельдера: слишком велико было бы искушение неправильно понять поведение своей жены. — Я уеду, если уедете вы. Вальтер тоже знал, что она скажет именно это. Осторожное, почти боязливое прикосновение холеной, все еще гладкой руки обжигало — почти как в юности. Кружилась голова, — и глаза, что не отрывались от ее лица, все сильнее заволакивал знакомый пьяный туман. Металл обручального браслета на грани уловимого холодил видимо все-таки разгоряченную кожу — тоже знакомое ощущение. Вальтер что-то говорил, продолжал приводить какие-то аргументы, но Ангелика его почти не слышала — впрочем, он вряд ли слышал себя сам. Да и зачем? Все давно уже сказано: простая церковь, простая церемония — граф Гогенлоэ не на шутку испугался, что дочь и в самом деле сбежит с неподходящим женихом, покрыв позором всю семью, и потому неприлично торопил бракосочетание, против которого еще недавно так резко возражал. Впрочем, боялся он не без причины. — Я не могу уехать без вас. Ангелика никогда не находила новеллы про влюбленных, что «жили долго и счастливо и умерли в один день» «романтичными». Видимо, потому что читать начала очень рано и на месте героев поначалу видела не себя и свою неведомую «судьбу», а своих родителей. Вероятность потерять их обоих одновременно казалась страшной, почти отвратительной. Но любовь не всегда красива, из всех страстей она — самая эгоистичная. Возможно, сейчас они с Вальтером соревновались именно в эгоизме. Возможно, даже не в первый раз. А возможно — их тоже ковали северные мастера. Вальтер вдруг напрягся и чуть повернул голову: видимо, услышал у дверей подозрительный шорох. Ангелика машинально схватилась за браслет: за замок, что можно расстегнуть легким движением пальцев, но лишь по свободной воле его хозяйки; за цепочки у основания, элегантные и простые, что не темнели и не истончались с течением времени и с раскатами грома; за непрерывность вплавленных друг в друга сдержанных линий. — Валентин… — одними губами прошептала Ангелика. Не то чтобы она считала партию безнадежно проигранной, но супрем всегда готов к худшему. Слово «поймет» у нее не получилось произнести даже беззвучно — возможно, потому что ей не хотелось вкладывать в него вопросительные интонации. Вальтер улыбнулся, чуть более сдержанно — Леворукий побери любопытствующего за дверью! — отступил на шаг, покачал головой, словно сетуя на упрямство и неразумность супруги, и, не в такт этому жесту, ответил — точно так же, одними губами: — Если однажды ему так же повезет.

Конец