Содом

Кэйа усаживается на чужие колени, кладёт свои небольшие ладони на взрослые щетинистые скулы и улыбается так, словно всю предыдущую жизнь проработал в борделе. Другого объяснения у Крепуса нет, — так не должны уметь улыбаться в шестнадцать. Рагнвиндр всё ещё медлит, всё ещё держится за остатки здравого смысла, давно смытого хорошим вином. Сидит неподвижно, не одобряя и не отталкивая, пока внутри всё так и скручивается. То ли от страха, то ли от отвращения к самому себе, то ли от нарастающего возбуждения. Да, чёрт возьми, у него сейчас стоит. И да, чёрт возьми, у него стоит на почти ребёнка, на собственного сына, пусть и приёмного. Но у мальчишки слишком гладкая кожа, слишком мягкие волосы и слишком пронзительный глаз с сияющей звездой вместо зрачка. Нечеловеческий. И Крепус первый раз радуется, что глаз всего один, — два могли бы окончательно свести его с ума. Тонкие руки спускаются на шею и чуть приобнимают. Совсем не сильно. Такое кольцо можно разорвать одним прикосновением пальцев, но Крепусу кажется, что у него на шее затянулась петля виселицы и он вот-вот провалится вниз. В принципе, когда Кэйа вдруг сокращает расстояние и прижимается к его колючим губам, ощущения схожи. В глазах темнеет, сердце замирает и ухает куда-то вниз, мысли кричат и путаются. И Рагнвиндр не замечает, как его руки оказываются на чужой талии; не замечает, как он позволяет себе облизнуть чужие губы и проникнуть языком внутрь. На вкус совсем как то самое хорошее вино. Кэйа выпил один бокал прямо перед действием. Вылил в себя одним отчаянным движением, высоко запрокинув при этом голову, — так пьют перед битвой, чей исход смертелен. Крепус отстраняется и смотрит на такое родное лицо. Смотрит, как сбилось чужое дыхание, как распустился румянец на загорелой коже, как распухли губы и затуманился взгляд. Самообладание вытягивается тонкой нитью вдоль позвоночника, и Рагнвиндр боится вдохнуть полной грудью, чтобы случайно не порвать эту нить. А Кэйа как назло двигает бёдрами вперёд, задевая эрекцию. Нить с треском лопается. Крепус подхватывает юношу под ягодицы и быстро встаёт со стула. Тот сжимает чужую шею сильнее, чтобы удержать равновесие, и смеётся пьяно, почти истерично. От его смеха по спине бегут мурашки. В постели, подмяв под себя юное тело, Рагнвиндр останавливается в последний раз. В последний раз за эту ночь он пытается дать себе отчёт о происходящем, найти себе оправдание или хотя бы причину. Но у Кэйи щёки и уши покрыты румянцем, волосы размётаны по подушке, а в единственном глазу мерцает бездна, приглашая взглянуть поближе, утягивая с собой на дно. Не человек. Дьявол. А вокруг Ад. И кто Крепус такой, чтобы сопротивляться? Легче нагнуться и снова поцеловать. Глубоко, мокро, по-собственнически. Прислушиваясь к каждому мелкому звуку. Легче расстегнуть рубашку и положить ладонь на плоскую грудь, почувствовать, как бешено колотится там сердце. Зарыться носом в шею и вдохнуть запах, чувствуя чужую дрожь. Легче запустить пальцы в длинные синие локоны и не думать ни о чём кроме двух хрупких рук у себя на шее. Чувство, которое он испытывает, нельзя назвать отцовской любовью. Его вообще любовью назвать нельзя. Это что-то неправильное, деформированное, совершенно уродливое, но Кэйа почему-то не отталкивает. Сам же притягивает ближе, тихо стонет и упирается коленом в пах, подливая масла в огонь. И всё время не отводит взгляда от чужого лица, наблюдая за каждой мелкой реакцией; смотрит бесстрашно так и уверенно, словно заранее знает всё, что случится этой ночью. И это уже начинает бесить. Движения вдруг становятся резкими, грубыми, нервными. Кэйа выгибается, жмурит слезящийся глаз, закусывает губы, но не отталкивает. Вместо этого он впивается ногтями в обнажённую спину, как бы в отместку, и царапает длинные ссадины. Но не отталкивает. Не говорит "нет". Не говорит "мне больно", "мне страшно". Не говорит "хватит", не просит остановиться. Только сильнее впивает ногти в плоть и кусает за плечо, чтобы сдержать слишком громкий крик. Но не отталкивает. А Крепусу хочется, очень хочется, чтобы его оттолкнули. Чтобы остановили, потому что сам он не может. Потому что ему самому страшно. Потому что вокруг слишком жарко и душно, и тела слишком горячие и слишком близко друг другу, соединены слишком прочно и липко. Мальчишка метается по простыни и крепко зажимает рот ладонями, сдерживая голос. А Рагнвиндр понимает, что бёдра уже двигаются сами. Понимает, что уже на пределе и сдерживать тяжесть в паху больше не получится. Оргазм накрывает внезапно. Тело пробирает горячий спазм, но внутри почему-то разливается только холод. И от этого контраста так противно, что хочется тошнить. Это не любовь. И даже не страсть. Крепус тяжело опускается на кровать рядом с сыном. Кэйа глубоко дышит, восстанавливая дыхание. За чёлкой совсем не видно его лица. В глазах ещё раз темнеет, и мужчина проваливается в сон. Тяжёлый, липкий, беспокойный. При котором тело и душа совсем не отдыхают. Утром ему удаётся застать юношу ещё у себя в комнате. Он тихо ходит по ковру, собирая разбросанные вещи, чуть покачивается на босых ногах и даже что-то напевает. Всё его тело покрыто красными следами этой ночи, но мышцы расслаблены так, будто ничего не было. Будто всего пару часов назад это не его практически изнасиловали. Будто и нет никакой жгучей боли в пояснице и бёдрах. Будто нет следов слёз и мешков под глазами. Из окна в комнату проникает белый утренний свет, и Кэйа кажется таким холодным в этом свете. Отстранённым. Выцветшим. Совсем не похожим на дьявола. Сейчас он скорее похож на мученика и каторжника, который закончил ночную смену и ему уже пора идти на дневную. — Я скажу, что подрался. Крепус вздрагивает и не сразу понимает смысл сказанного. — Вам не о чём беспокоиться, отец, — Кэйа оборачивается к нему. На искусанных губах улыбка. Рагнвиндр не знает, что бьёт его сильнее: ласково-уважительное "отец" или это механическое положение губ. — Я никому не скажу, — обещает напоследок Кэйа и выходит из комнаты. Выходит тихо. Не слышно даже скрипа двери. Крепус садится на постель и обхватывает голову руками. Ни один из них не спускается к завтраку в этот день.