Твой вкус

***

      Моно стал символом неминуемой неудачи, когда после первой встречи с ним девочку поймал Охотник. Не хотелось думать, что виной её поимки стала её же невнимательность в ту минуту. Когда незнакомый мальчик предложил свою помощь, Шестая только и думала о том, что он будет как ненужный балласт, который со временем захочется сбросить. Когда мальчик раздробил деревянную дверь в щепки найденным топором, он, довольный собой, горделиво расправил грудь. Стало сразу противно.       Однажды Моно назвал Шестую «необузданной». От этого слова в раздражении свело челюсть. Она не знала, что это за слово и какое у него значение. Однажды Моно прочёл целую сказку в найденном сборнике. Она была короткой, уместилась на одном развороте книги, и пока он всматривался в пожелтевший лист, Шестая думала, какую картинку он мог там разглядывать. Она не умела читать. Мальчик объяснил то слово, сказав, что оно отлично подходит соратнице. «Ты сможешь устоять перед кем угодно. Ведь ты — как необузданная волна, что своей силой сметает всё! Ты очень смелая, я давно это заметил.» Чужое лицо Шестая не видела, но даже сквозь твёрдый картон почувствовала, как мальчик улыбается. Моно ярко жестикулировал: то вздымал руки, то опускал. Заметив безразличное лицо напарницы, он быстро смолк, его руки упали, а радушие прекратило течь в его голосе. Шестой всегда сложно было подбирать верное выражение лица, чтобы её эмоции поняли. Это почти то же, что и «маска» на лице Моно, только она уже давно срослась с кожей. За робость тогда хотелось себе влепить пощёчину, но она все же тихо прошептала: «Научи и меня читать…»       Попав из бездны в комнату с обшарпанными стенами, на полу она находит рекламную листовку. Она проводит минуту в определении звучания букв, а потом и в составлении их в слова. Но спустя несколько попыток, она читает все вместе. «Испробуй вкус счастья на Чреве»

***

      Чёрная тень её самой стала неизменной спутницей, от которой хотелось избавиться, да поскорей. Её облик был сплошь сгустком смолы с телевизионными помехами, а вглядываясь в пучины глаз новой подруги, Шестая видела лишь тёмные угли. Почему-то окрестить тень как часть её самой не хотелось. Это угловатое тело было не её, эта раскрепощённость в действиях — не её. Всё, что было под смолистым капюшоном, не было её частью. Но она догадывалась, кому всё это принадлежит, и от этого по телу пробегали мурашки, а в голове начинало мутнеть. А когда в чужих глазах появился проблеск цвета радужки, стало совсем плохо. Избавиться от молчаливого спутника нужно срочно, без промедлений. Потому что Шестая уже ничего не понимает. Бурый цвет всегда был для девочки чем то неприятным, ассоциируясь с чем-то грязным, некрасивым, пугающим. Наверное, как и все цвета в этом нерадушном мире. Темно-коричневая засаленная юбка учительницы, надорванная у краёв. Грязно-белый халат доктора с пятнами неизвестно чего. Когда Моно поднял голову к мерцающей лампочке, Шестая не без любопытства взглянула в прорези «маски» своего друга. Тогда цвет его глаз напомнил кору дерева. Ей понравился этот цвет. У неё самой цвет радужки — как то противное серое небо, а под тенью неброской чёлки её глаза выглядели так, будто их затмили грозовые тучи. Да и сама она напоминала тучу. Всегда нерадостная и угрюмая. Не то, что Моно. Вот он нашёл сделанный чужими руками самолётик, и как ребёнок пустил его в окно. «Хоть он будет свободным» — доносится тихий голосок мальчика, что приглушала его коробка. То ли он обращался к подруге, то ли к самому себе, но это всё равно не укрылось от чуткого слуха Шестой. Его взгляд цепляет игрушечный кораблик. Из-за вечных дождей на слякотной земле собрались большие лужи. Кораблик Моно тоже пускает в своё путешествие. Он даже машет ему рукой, наблюдая за тем, как маленькое судно уплывает, а когда замечает пристальный взгляд девочки, смущённо прячет руку в карман своего пальто. Он стыдливо скрывает свой взгляд, будто пытаясь спрятать покрасневшее лицо от чужого взора, совершенно позабыв о картонной «маске». Он так отдался самому себе, что так и не заметил, как Шестая улыбается лёгкой шалости друга. Ей хочется быть такой же позитивной, как и Моно. Хотя бы чуть-чуть.

***

      Вместе с тоской вскоре приходит и чувство голода. Шестая всегда думала, что больно было подвернуть лодыжку на скользком асфальте. Было больно удариться головой об кафель. Больно чувствовать раз за разом повторяющиеся удары фарфоровых ног и кулаков детей из приюта. Сейчас понятно, что это вполне можно пережить. Закрыть глаза на образовавшуюся гематому. Стерпеть синяки, что, словно звёздная пудра в ночном небе из сказок, сейчас осыпают детское тело. Отпустить страх, что намертво впился в сердце девочки. Страх одиночества и мира, смысла которого не можешь понять. То, что по-настоящему больно — жить с пеленой голода загнанного зверя перед глазами. Непонятное чувство так сильно застилало глаза, что различить выбор разума и желудка было невозможно. А молчаливая тень со знакомым блеском в карих глазах становилась в разы ярче, и смотрела так… Пристально, изучающе, насмешливо. Шестой казалось справедливым унижаться так перед кем-то вроде него. Сгибаться всем телом перед жалким куском несвежего, чёрствого хлеба. Чуть ли с пола не слизывать оставшиеся крошки. С прогнившего бруса корабля с зачатками плесени. Справедливо чувствовать унижение перед тем, перед кем она так сильно провинилась.

***

      Очертания тени стали чётче, а его действия — более обдуманными. Когда руки Сторожа были отрублены, они словно в конвульсиях ещё пару раз дёрнулись, своими цепкими пальцами ощупывая пустоту, пока не опали окончательно. Шестая уже собирается уходить, но останавливается, не ожидая услышать звук постукивания. Обернувшись, она видит, как тень со снятым капюшоном пинает отрубленную руку пару раз своей босой ногой. Раньше тень никогда не была такой… живой. Тень была жгучим клеймом того, что сделала Шестая с другом. Девочка изо всех сил сопротивлялась возникавшим мыслям о Моно, отгоняя их от помутневшего разума. Когда перед глазами возникал образ мальчика, что своей добродушностью разгонял страхи Шестой, она сразу концентрировалась на другом. На пробегающих толстых крысах, на пугливых номах, на попытках выжить. Искать утешения в холодных бездушных стенах, а не в руках мальчика, стало привычным, но тень всё равно не отступала. Тень с электронными помехами была молчаливой и вечно осуждающей спутницей, никогда не бросающей свою работу — напоминать девочке о содеянном. Сейчас смолистое лицо приобрело первые признаки румяности детской кожи, в глазах, застеленных тёмной пеленой, стали ярче сверкать своей привычной доброжелательностью огоньки. Волосы, некогда спрятанные под капюшоном, приобрели русый оттенок, и они и близко не были такими длинными как у Шестой. Не её волосы, не её глаза, не её лицо. Это Моно стоял, молчаливое видение, не требующее к себе внимания. А как долго может молчать этот призрак ушедшего друга? — Хей? — слышится надломленный скрипучий голос девочки, словно крысе хвост придавили. — Как думаешь, теперь у него будут культяпки? Как он будет выполнять свою работу без этого, — чётко и как-то чересчур громко для не привыкших к чужому голосу ушей говорит мальчик. Он кивает взглядом на лежащие руки, ещё пару раз пнув их. Он поворачивается к девочке, сверкая глазами, словно действительно живой. Словно в его птичьей грудке бьётся сердце, а в венах течёт тёплая кровь. В эту иллюзию хочется поверить, а сильнее всего хочется прикоснуться к этому лицу с бледным румянцем. Но всё, на что хватает сил — это смотреть в чужое лицо, вглядываться в эти знакомые черты и не верить в происходящее.

***

— Почему ты молчишь? Всегда же отличался болтливостью, — негромко упрекает мальчика Шестая. Раньше эта черта друга раздражала. Моно всегда мог найти тему для разговора, которая не будет ничего в себе нести, а лишь заполнять тишину. Он снова молчаливой тенью стоял неподалёку, смотря изучающе в пустоту перед собой. — Хочется верить, что ты действительно что-то там обдумываешь, — тихо шепчет под нос Шестая, сжимаясь в комок сильнее. На железном полу холодно, а стены сильнее начинали давить. Шестой совершенно не хочется обдумывать причину присутствия друга, ведь правда всё равно на поверхности. В эту ложь хочется поверить, испробовать её вдоволь, подавиться этим ядом. Моно странно дёргается, резко и рвано, как помеха. Он поднимает взгляд на пришедшего нома, что робким шагом приближался к девочке. — Что, заинтересовал? — обратила внимание на перемену в настроении друга Шестая. — Я не знаю, кто это и откуда они берутся. Как сам думаешь? Может они появляются, как грибы, вскинув шляпками к небу? — тараторит девочка. Моно молчит, а тишину, давящую на плечи, хочется разрушить. Ном какое-то время стоит, так же молчаливо наблюдая за Шестой. Он издаёт крякающий звук и плюхается рядом с девочкой. Понимает речь или нет — не важно, но Шестая наконец за долгие часы блуждания по кораблю может насладиться хоть чьим-то присутствием. От нома идёт запах песка, угля и чего-то мокрого, будто от половой тряпки. Но от этого сочетания смрада всё равно спокойнее, ведь это, как-никак, признак присутствия чего-то живого. Моно, наблюдая за действиями нома, вторит им. Он медленно садится под другой бок девочки, продолжая смотреть в пустоту. Шестая вглядывается в безразличное лицо. Потом смотрит на мирно лежащую на полу мальчишечью руку. Она тянет к ней свою ладонь, чтобы как раньше сплестись пальцами. Но желая почувствовать тепло или мертвецкий холод, её рука ловит лишь воздух.

***

      И опять то чувство, что нельзя сравнить с самой сильной болью. Снова приступ голода. Во рту образуется много слюны — как бы не захлебнуться. Желудок сводит в тугой узел, выворачивая мысли под разными углами, не позволяя ясно думать. Ощущение невыносимой боли и того, как голод изнутри облизывает рёбра, пытаясь вырваться наружу — непосильная ноша для детского сознания. Это чувство заставляет сгибаться. Эта боль оглушает, а давящие стены перед мутными глазами расплываются. В углу каюты, сотканной из пластов металла, замечается предсмертное движение. Чего-то живого. В чём ещё течёт кровь, а в звериной грудке словно красная птичка бьётся об клетку рёбер — колотится сердце. А тень, молчаливая спутница, снова возникает словно из воздуха, прямо над несчастной зверушкой, словленной в капкан Сторожа. Долго ждать не приходится. Ослабшие ноги уже давно не держат, так что добравшись до упитанной, а главное — живой, крысы, Шестая на четвереньках подбегает к ней и прокусывает тонкую кожу зверюшки. В рот течёт сладчайшая кровь, а плоть быстро проглатывается вместе с частицами раздробленных под тяжестью зубов позвонков. Посмотреть в лицо друга кажется невозможным, но девочка чувствует на себе его взгляд, который давно уже не пропитан осуждением.

***

      Шестая тихо ступает по кораблю. Её шаги едва слышны, но деревянные половицы всё равно предательски скрипят. Она оборачивается и пристально наблюдает за тем, как на эти же доски ступает её друг. Они даже не сгибаются, как под ногами Шестой. Она тихо и удручённо вздыхает, отвернувшись. — Я так перед тобой и не извинилась, — шепчет она, обращаясь не к спутнику, а скорее к самой себе. — За то, что бросила меня? — неожиданно восклицает мальчик. Его голос так же звонок, как и в последний раз, когда он заговорил. Шестая резко останавливается, а вместе с ней и Моно. — Эм, н-ну… Нет? За то, что я укутывалась в твоё пальто, пока ты спал. Тебе, наверное, было холодно, — задумчиво отвечает девочка, вспоминая последние свои проколы. — Вообще-то я не спал и просил тебя прекратить. Девочка хмыкает, потирая внезапно вспотевшую шею. С ней давно никто не разговаривал, только кричали и пищали вокруг. Иногда казалось, что работники и посетители вообще не знали человеческую речь, и первый вменяемый диалог буквально оглушил своей правдоподобностью. Одиночество ощущается уже почти физически. Шестая знает, что не сможет почувствовать вновь прикосновение друга. Но сейчас так хочется контакта, любого, но только от него. И Шестая тянет свои руки к мальчику, уже ожидая почувствовать холод воздуха, отражаемого железными стенами Чрева. Но подушечки пальцев чувствуют под собой не пустоту, а тепло. Ладошки в неверии оглаживают грудь Моно в том месте, где должно биться сердце. Оно мирно стучит в лёгком темпе. Потом пальцы перебираются на предплечье, заползая под рукав сырого пальто, ощупывая кожу и ища возможный пульс. Подушечки ловят теплоту кожи от пробегающей крови внутри, а вены чуть вздёргиваются в такт сердцебиению. Шестая с приоткрытым ртом поднимает голову к лицу друга и видит мирную улыбку. — Ну привет, — говорит Моно и продолжает загадочно улыбаться. Руки девочки перемещаются с тёплой кожи запястья на его пальцы. Вот они уже холодные, словно лёд. Их цвет отдаёт в синий, как и пальцы на ногах у мальчика. Моно ужасно худой: то ли были трудности в поисках еды, то ли всегда таким был, но Шестая заметила только сейчас. Не то, чтобы ситуация с ней — лучше. Она исхудала, это видно по её выпирающим костям в области ключиц и запястий, кости словно вот-вот готовы проткнуть кожу. Короткая мысль о голоде неприятно отдалась мучительной вибрацией по телу. — О нет… — шепчет охрипшим в миг голосом Шестая. Желудок вновь скручивает, и бурлящий звук разносится долгим эхом по помещению. Запястья друга пусть и исхудалые, но в них течёт живая кровь. Шестая раньше пыталась испробовать друга на вкус, стараясь скинуть всё на скромный поцелуй в руку. Так хотелось высунуть язык и почувствовать солоноватый вкус кожи мальчика, смешанный с грязью, но она сдержалась. Если сейчас она испробует хоть кусочек Моно, то съест его целиком. Не как своих бывших жертв, а полностью. Ведь это Моно. — Пожалуйста, ты д-должен уйти, — сквозь сжатую челюсть шипит девочка, склонившись. Её ноги сгибаются, не намереваясь её больше держать, так что она мёртвой хваткой цепляется пальцами-пауками за Моно. — Я доверяю тебе, так что делай то, что должна, — эхом доносится до слуха Шестой. Он точно уверен в том, что говорит, или не понимает, что сейчас происходит? От боли челюсть в немом крике то раскрывается, то намертво смыкается. Слюна тонкой стрункой течёт на деревянный пол, собирая лужицу и редкие одинокие капли. Моно не спрятан за своей картонной «маской», являясь полностью открытым. Он не смотрит испуганно, хотя всегда отличался нервозностью. Он знает, что должно произойти, и от этой осознанности его улыбка становится ещё ярче. Его губы. Они были синими, и Шестая точно знала, что если прикоснётся к ним, они будут твёрдыми, как лёд. Челюсть изнывает от боли, и проще всего будет впиться в его шею, разорвать острием зубов сосуды, и упиться на всю жизнь хлынущей кровью. Но взгляд всё равно раз за разом цепляется за мальчишечьи губы, избегая другие части тела. Она не противится тяге, отдаваясь ей. Впившись в чужой рот, она наконец чувствует его вкус. Как она и думала, губы твёрдые и холодные, словно у мертвеца. Слюна такая же безвкусная, а язык ощущается сырой говядиной. Она не бьётся зубами об чужие, сразу же переходя со рта на подбородок. Кровь тонкими струйками перетекает уже в рот Шестой. Она с удовольствием сглатывает и тут же сгибается в первом рвотном позыве. Это же вкус её друга. Она не должна была знать его… И, будто уловив ход мыслей подруги, Моно начинает отодвигаться, выползая из-под крепкой хватки. Так бегло, трусливо и дёргано. Он издаёт писклявый вскрик и крякающие стоны. Его копошение усилилось, видимо, понял, что и так мёртвая хватка стала усиливаться. Ход мыслей этого мальчика — словно у загнанного животного. Словно какому-то зверю проткнули лапу, и он сразу превратился в жертву, пытаясь избежать повторной боли. Вкус крови противный. Он не отдаёт металлом, словно кровь не человеческая, и её цвет едва был ярко-красным. Скорее бурым… От мысли о том, что плоть, кости и кровь — не Моно, становится легче дышать. Муть из головы выходит, и голод понемногу тоже. Но звуки, что издаёт Моно — не его, они чужие, не родные. Шестая знает, как скулит его друг, не раз давала ему щелбаны. Это не его звуки. Недолго думая, Шестая впивается острыми зубами в побелевшую шею, отрывая приличный кусок. Ещё несколько укусов проходятся по ослабевшему телу, прежде чем девочка отвлекается от пиршества. Перед ней лежит не её любимый друг, а белое создание с острой шляпкой на голове. Оторвав взгляд от тела погибшего нома, она осматривается. Не в поисках опасности, ведь она одна на чистой местности. Не в поисках выхода из этого помещения. Она быстро находит его взглядом. Моно одиноко стоит на высоком выступе, и как бы ни прыгнуть, к нему не подобраться. Он всё так же загадочно улыбается, а в его глазах читается немой вопрос. Она брезгливо отталкивает тело нома. На пути к её восхождению стоит только Леди, и теперь Шестая знает, куда держать путь и что должна сделать.

***

— Ну и что ты думаешь о моём восхождении, Моно? — гордость за себя так и льётся из Шестой. — Правда это великолепно? — Разумеется, милая, — он недавно раскрыл для себя мир ласковых слов и, будто зная, что от них девушку тошнит, использовал их при любой возможности. — Ты — прекрасная Леди и правительница Чрева. Да. Это то, что сказал бы Моно. Он всегда отличался непонятно откуда взявшейся в этом туманном городе нежностью. В его словах едва когда-либо звучал упрёк. Но когда Шестая однажды разломила череп одному из учеников школы, в его внезапном умолкшем голосе читалось изумление. Его синевато-бледные руки нервно дёрнулись, а плечи съёжились, когда фарфоровый ребёнок издал свой последний писк. Шестая тогда угрюмо подумала: «Идиот, ты сам же ломаешь каждому второму черепушки своим молотком». Но внезапно появившийся страх у мальчика ясен. Девочка быстро уловила скользкую мысль в чужой голове: «Что же ещё Шестая может сделать голыми руками?». После он никак не ожидал, что этими самыми руками, и близко не женственными, покрытыми мозолями и стёртой кожей, она может нежно проводить по его собственным. Игнорировать зачатки страха друга не хочется. У него большая голова, мало ли что в неё может взбрести. — Ты бы хотела встретиться со мной? Настоящим мной? — неожиданно спрашивает Моно, хоть и повторяет иногда пробегающую мысль в девичьей голове. Шестая молчит. Она знает ответ, он всегда был одинаковым, но с прошедшими годами причины становились разными. — Да. Может, если я встречу тебя, то наконец пойму, какой ты болван, и прекращу видеть тебя, словно ты последний человек на земле, — хмыкает она. Её ответы всегда были резкими, но оттого не прекращали быть правдивыми. — А может, ты влюбишься ещё сильнее, — повторяя возникшую мысль девушки Моно. Шестая молчит. Она обдумывает его слова. И варианты возможной встречи с давно потерянным другом.