Цою не снилось

"Мамина помада, сапоги старшей сестры Мне легко с тобой, а ты гордишься мной…"

Ипполит поначалу думает, что так это и работает - называть его Сергей Алексеевич когда они наедине, особенно в постели, смотреть снизу вверх, надувать губы и требовать внимания. Умудрился втрескаться в мужика, который тебе в отцы годится, изволь соответствовать и играть по правилам. Вот только Баранов эти правила, похоже, прочитать зыбыл. Или забил на них хер. Потому что после очередного фестиваля показной инфантильности он отодвинулся на безопасное расстояние, для большей убедительности прикрывшись одеялом, и тяжело вздохнул: - Полька, давай так. Или я тебя трахаю, или я тебя усыновляю. Придется выбрать. Потому что на второе, уж извини, у меня не стоит. Ипполит вздергивает нос и бормочет что-то невнятное в ответ, но не может отрицать, что с этого момента его резко отпускает. Становится проще быть собой и признать, что он совсем не чувствует себя героем песни Цоя, кукол и воздушные шары Ипполит давно перерос. Но помаду он всё-таки тащит из Катиной сумочки, когда заходит к ней в гости. Купить новую специально для себя - это уже слишком, а вот одолжить чужую гораздо проще, как будто это всё не по-настоящему. Лёгкое ощущение нереальности действительно накрывает его вечером, когда Ипполит выкладывает на раковину в ванной Катину помаду и карандаш для глаз, который он ещё пару недель назад нашел в ящике комода и не стал спрашивать у Сергея, откуда он там. Помада оказывается матовой. Глубокий, густой винный цвет, с которым не так-то просто справиться с непривычки. Но губы получаются почти ровно, не в пример подводке, которая сразу же плывет. Ипполит быстро забивает на попытки нарисовать ровные стрелки и художественно размазывает черный по векам и немного под глазами. Баранова, который несколько минут назад открыл дверь ванной и так и остался стоять в проходе, прислонившись к косяку, Ипполит до поры до времени игнорирует. Сюрприза с эффектным появлением из ванной теперь не получится, но ведь наблюдать за процессом это тоже своего рода удовольствие, правда? Сергей ни разу не давал понять, что ему такое нравится, он вообще никогда не распространялся о своих фантазиях и предпочтениях. Обычно только соглашался или отказывался наотрез, когда Ипполит приставал к нему с очередными экспериментами. Он спокойно наблюдает за тем, как Поля упорно пытается поправить поехавший уголок губ, но только смазывает его ещё сильнее. И Ипполит принимает это за молчаливое одобрение. Сергей даже не шевелится, но воздух вокруг него будто искрится от электричества. Поля словно слышит глухое потрескивание, он отвлекается буквально на мгновение, перехватывая в отражении зеркала чужой тяжёлый взгляд, и дрогнувшим пальцами окончательно портит и до того неидеальный контур. - Блять, - обречённо шипит Ипполит, опуская голову. Сергей дёргает углом губ в подобии нервной улыбки, наконец-то подходит ближе и, обхватив шершавой ладонью тонкий подбородок, большим пальцем стирает помаду, размазывает вокруг губ и по щеке. Ипполит сглатывает и тянется к нему, как загипнотизированный удавом кролик, не отрывает взгляда, даже когда его крепко подхватывают под ягодицами, приподнимая над полом. Помада и карандаш в темноте оставляют одинаково чернильные пятна. На наволочке и простынях, на чужой горячей коже. Но под конец Ипполит всё равно забывает, с чего всё началось, любые мысли из головы выбивает напрочь, остаётся только белая звенящая от нестерпимого удовольствия пустота. Вспоминает снова только через час, когда затраханный и уставший ползет на кухню попить воды. Усмехается, разглядывая себя в коридорном зеркале во всю стену. К размазанным пятнам на лице добавились кляксы засосов на груди и шее. Сам Ипполит считает, что прямо сейчас похож на енота-потаскуху, но он однозначно не собирается дискутировать на эту тему с Сергеем. Ради такого секса на парочку чужих безобидных странностей можно и забить.