Сукуна, выходи

      Лопатки Итадори грубо встречаются со стеной комнаты, из легких стрелой вылетает воздух. Годжо прижимает его в плечи, и бесстыже вклинивает колено между ног. Бритый затылок неприятно ноет, щеки давно горят от прилива крови и перед лицом маячит учитель. Спина вжимается и Итадори умоляется в ней раствориться и избавиться от сладкой истомы. Но вкусить ее, насладиться ею — в преимуществе.       Годжо видит покрасневшее лицо парня, скачущий от нервов кадык и, не спрашивая, разводит его ноги в стороны коленом и свободную руку перемещает на шею. Чувствует отчетливый ритм сонной артерии, как парень все время глотает слюну. Кожа Итадори превосходна, совершенна, как на глаз, так и на ощупь: Годжо сжимает хорошенькую шею, но умеренно, чтобы лишь мнимо ощутил угрозу. В любом случае, Итадори это нравится, иначе не стал вжиматься в стену сильнее и не стал бы уводить украдкой взгляд на другой угол комнаты. Какая кокетка.       Годжо тоже это нравится — демонстрировать свою беспредельную власть и неукротимый характер, но получает от этого посредственное удовольствие. Не такое, какое получает мальчишка под ним, когда рука на шее лежит, контролирует, и пару приложенных килограммов — и удушье, асфиксия, от которой Итадори превращается в мерзкую жижу, которую остается только трахать. Пока не начнет захлебываться.       — Сегодня играем по моим правилам, — выпалил Годжо, медленно поднимая пальцы к затылку парнишки. — А то мне быстро наскучит.       Итадори находит силы взглянуть на учителя, который до сих пор не удосужился снять повязку с глаз. И раздеться. И бросить его на диван. А еще у Итадори в закромах томятся жгучие мысли, не дающие ему нормально функционировать, — охота посмотреть на Годжо в истоме стонов и с откровенным тупизмом в голове. Наверное, это был бы высший пилотаж — увидеть, каковы его пронзительные глаза, когда закатываются от удовольствия.       — Я не думаю, что нам обязательно каждый раз обсуждать, кто и как собирается… ну… ты понял, — выпалил, не снимая планку чистой речи. — Но я не буду против.       — Ох, да ну тебя, Итадори, — длинные пальцы поднялись к бритому, колючему затылку. — Это же обычная формальность, надо поддерживать градус возбуждения. Так ведь очень атмосферно, согласись?       Итадори прет от страсти сорвать эту темно-синюю повязку с глаз, чтобы прочитать в них титры, о чем именно толкует Годжо. Но учитель не позволит, пока сам не захочет. Это ведь все не просто так — пальцы на горле, нахальство и напущенная вседозволенность. На своих губах чувствует горячее дыхание парня, как того колбасит от непоняток, но тот молча кивает головой и тут Годжо причудливо улыбается до ушей, как чеширский кот, слегка склоняя голову. У него на сегодняшний вечер особые, экзотические планы.       Колено между ног обдает жаром, и Годжо спускает вторую руку на застежку шаражного костюма, оттягивая вниз. Итадори в ответ приступает расстегивать костюм Годжо, но тот кивком и мычанием говорит, что этого делать не стоит. Не время. Еще не время.       Рука на затылке тянет парня ближе к лицевой повязке, Юдзи измученно выдыхает через нос, и Годжо твердо, но тихо шепчет на ухо:       — Ты же не будешь против моей гениальной задумки?       Насколько она гениальна, Итадори хочет проверить уже как можно быстрее, потому что еще парочка целибатных минут — и из ушей потечет все, что не должно течь через уши.       Итадори боковым зрением видит только белоснежные волосы и ненавистную повязку.       — Я согласен уже на все, лишь бы вреда не причинил, — Годжо недобро хмыкает, вновь впечатывая парня в стену.       — Вопросов нет.       Итадори в стальной ловушке вожделения, согласен попросту на все, что скажет Годжо, даже не дослушивая до конца предложение. Особо уже не волнует, что тот надумал, вообще посрать: секс в воздухе, в воде, на вертикальной поверхности или при людях. Согласится на все, лишь бы Годжо уже хоть что-то сделал и снял эту ебаную повязку с красивых глаз. Сучья непроницаемая ткань мешает увидеть ему эти странной красоты глаза, космические радужки, белесые ресницы и саму симпатичную мордашку.       Итадори задушено стонет, забыв про приличия, когда с него уже снимают комбинезон, оголяя статное тело до пупка. Разогретую кожу обдает слегка прохладным ветерком с окна, и Итадори вслух умоляет, чтобы прекратил издевательства и трахнул уже. «Не бубни. Просто доверься мне», и после этого Итадори уже сомневается, стоит ли Годжо доверять на все сто процентов, или сбежать, ссылаясь на геморрой.       Годжо не дает расслабиться парню надолго, и швыряет его на черный диван, что тот аж подскочил пару раз, и садится сверху на чужие колени, вынуждая Итадори окончательно слететь с катушек и не понимать ситуацию. Догадки, что надумал Сатору, уже не особо интересуют. Как и то, что Годжо притягивает в аккуратный и мимолетный поцелуй. Словно распробовал на вкус, слегка лизнув мороженое, пригвождая весом в диван. Внутри колышется как флаг на ветру злое зло, а еще кровь, которая спускается к члену, как на сапсане. И только им сейчас и думает.       Особенно в члене тянуть начинает, когда на коленях сидит учитель и сильно сутулится из-за своего роста. В одно движение отлипает от губ, не используя язык, лукаво давит улыбку и, наконец-то, снимает повязку с лица с открытыми глазами. Ткань ерошит белые волосы, Итадори умирает, утонув в этих необычной красоты радужках.       И, мечтая смотреть в них до гроба, не замечает, как Сатору натянул повязку ему на шею. Годжо устраивается поудобнее, задницей дразня набирающий обороты стояк парня, и тянет насильно к себе, как пса на поводке. Ткань обернула шею Итадори.       — Сукуна, выходи.       И тут Итадори понял, о какой задумке идет речь.       Глаза моментально сравнялись с покерными фишками, кровь прекратила идти в член. Хочется верить, что ему послышалось.       Годжо продолжил, и еще, и еще звать Сукуну, смотря ему в глаза, будто за ними увидит демона. Нет, нет… не это вовсе ожидал. Согласился бы на секс у окна, но не этот пиздец под названием Ремен Сукуна.       И взгляд, и повязка на шее говорят, что это никакая не сатира.       — Нет, нет-нет-нет-нет, — в испуганном припадке начал он, и его сразу же отрезвляюще дергают за шею. — Годжо, не надо… не вздумай!       Сатору не намерен его слушать, а намерен получить свою цель, невзирая на препятствия.       — Ну же, Сукуна, выползай. Чего притаился? Вылазь, кому говорю, эй? Выползай, прямо сейчас.       Оба наблюдают за телом, но нигде Сукуна не появляется. Итадори ничего не чувствует. Серьезно. Абсолютно никаких внутренних помех и вмешательств в личность, а это значит, что Двуликий не намерен сдавать позиции так рано. Годжо еще ничем не смог удивить, чтобы выползать из царства. Годжо не успел должным образом заинтересовать. Сукуна просто так не выйдет на свет, даже если ему приказал — приказал — какой-то там богоподобный маг, Сатору Годжо. Много чести.       Черные узоры не проявляются, и Итадори как остался тупить, так и продолжил тупить. Годжо это веселит. Забавно даже, что Сукуна требует больше, чем просто заманить поменяться местами.       Годжо сползает с мальчишки и резко падает на колени, разрезая воздух, раздвигает сильные ноги Итадори в стороны.       Не всегда увидишь Сатору стоящим на коленях.       Потому что Годжо всегда был доминант. Потому что Итадори не мог дать ему того же.       И Годжо подозревает, что Сукуна может ему дать то, чего он хочет.       — Что… о срань… о боже… о нет…       — Расслабься, Юдзи. Время разнообразия и риска, — спокойно говорит Годжо, будто для него такой секс — самая обычная практика. — Сегодня откроем новые реалии. И ощущения. А, может, поймем, где перегнули палку.       — Только не говори мне, что на полном серьезе хочешь вызвать его… — Итадори машинально отползает к спинке дивана, не веря происходящему. — Только не это… умоляю.       — Ничего страшного не случится. В конце концов, это я тебя в это втягиваю. Мне и разгребать, если что не так пойдет. Хватит ломаться, ну?       Итадори хочет верить ему, но верится с трудом.       Вскидывает голову к потолку и просто отдается на растерзание. В нем сидит мощнейший демон, которому давно за косарь, и эта тварь взорвет город по одному только щелчку пальцев, и Годжо, не ставя во внимание никакие опасные факты, хочет развлечься с ним, как с детской игрушкой. Их секс всегда был только между ними, и Годжо даже сам спрашивал, не буянит ли потом дедуля. Но сейчас-то что случилось? Что успело перейти им дорогу, что аж сам Сатору пал ниц, сидит между ног и расстегивает молнию до конца, до члена, да так медленно, будто и не хочет, чтобы это все кончилось. Но Итадори кончился, — это успел уловить.       Длинные пальцы справились с задачей. Итадори то ли от стыда, то ли от иррационального предвкушения зарыл лицо в руки, вскинув голову вверх, и послушно приподнимает бедра, чтобы его лишили белья и комбинезона, стягивая к щиколоткам. Главное не думать об этом, главное — не представлять, что они умудрятся наворотить, когда Сукуна начнет стучаться в дверь и даст пизды всем в этой комнате. Или всем в радиусе района. Кто его знает?       Годжо снизу замечает нешуточное волнение Юдзи, как того трясет от паники, аж лицо скрыл, и борется с противоречиями. Но он обязан воплотить идею в реальность. Неделю вынашивал план, как все сделать грамотно и без серьезных последствий, и невмоготу больше сидеть в стороне и даже не попытаться воспользоваться шансом. Итадори шумно дышит в ладони, царапает брови, вспоминает детские считалочки и дыхательную гимнастику, чтобы прекратить гипервентиляцию, но его член безбожно достали и сделали первое дрочное движение.       Годжо закатил рукава, смочил пальцы и взялся у основания, делая плавные движения вверх-вниз, специально оттягивая крайнюю плоть, пытаясь отогнать от Итадори испуг и ощутимое смятение. Мышцы ног напряжены, Годжо гладит бедра, но без толку, — Итадори не может укрыться от навязчивых мыслей, что происходит какой-то пиздец. Белые волосы падают на такие же белые ресницы, Годжо смахивает их с лица, распределяет центр тяжести и шепчет Юдзи, что ему стоит довериться. Итадори хорош, отличителен по-своему и выдержки ему не занимать.       — Сукуна.       Итадори истошно стонет в ладони. Блядь.       — Сукуна, выходи.       Сукуна все еще не проявляет себя, будто оттягивает момент, когда Годжо уже начнет по-настоящему играть, показывая тузы в рукаве.       — А Сукуна сегодня выйдет погулять? У меня для него кое-что есть.       Годжо не уверен еще в своих словах, но импровизация ему в помощь.       Итадори не сильнее своих инстинктов: резко смотрит вниз, убирая руки, на Сатору, который не упускает момента взглянуть ему в глаза. Этот оценивающий и плотоядный взгляд добивает: красивые голубые глаза видят насквозь, через атомы и полимеры, а левый глаз нечетко скрыт за челкой, рука нерасторопно дрочит. Годжо не собирается торопиться, не сегодня, пока этот черт не проявится, не покажет свои клыки, даже если придется наступить на собственную гордость и пристыдить Итадори до смерти.       Двуликий не проявляется и не через два, и не через три оклика, а Итадори уже изрядно покраснел и хер налился кровью. Годжо легонько сжимает член, гуляя рукой по всей длине. Задумчиво хмыкает, копит полный рот слюны и, все еще смотря на красное лицо парня от стыда и крови, прикасается смоченными губами головки, оттянув крайнюю плоть. Красивейшие глаза косятся теперь куда-то на напряженный пресс, а голова забита другим, как можно выкурить демона из сознания Итадори. Тот закрывает собственный рот, приглушая громкие стоны, на которые не жадничает от прекрасных мокрых и теплых ощущений, а другой впивается в обивку дивана. Годжо посасывает головку, дает слюне свободу, и он выглядит ахуенно, держа во рту чужой хер. Но это так… так непривычно.       Сатору предпочитает брать, а не отдавать, не требуя ничего взамен, а тут такая снисходительность в виде минета? Если Сатору решил сыграть по-черному лишь в виде одноразовой акции, Юдзи долго не сможет с этим смириться.       Вновь зыркнув на парня исподлобья грязно, через белые ресницы, делает самое медленное, издевательское движение от основания до конца, растягивая линию слюны по венам, по коже, слушая стоны парня в ладонь, чувствуя сосочками языка солоноватую естественную смазку. Еле сдерживается, чтобы не сорваться и не притянуть учителя за волосы, чтобы взял глубже, но не рискует. Отругает еще, или укусит. Лучше не пробовать, а просто получать то, что дают, без дополнительных услуг. Лучше тяжко дышать через нос, сжимать диван до треска и стонать, как сука.       Когда Годжо обслюнявил член полностью, играясь кончиком языка с уздечкой, он вновь тревожит демона, выбивая из Итадори скулеж взахлеб:       — Эй, Сукуна, выползай, ну же? — Годжо спускает слюну, и мажет рукой, и вновь встречается с испуганным и возбужденным взглядом Итадори из-под ресниц. — Хм… может, ты его блокируешь и выйти не даешь?       — Что… я… нет! — сил говорить нет, когда Сатору специально сосет так, словно в члене вся правда. — Я не блокирую его…       Годжо пару раз мажет круговыми движениями, дразня пальцами яйца, и подозревает, пока глубже не возьмет, по самые гланды — этот дьявол точно не появится. Видимо, Сукуна не из тех, кто жалеет даже в сексе, и ни за что не согласится поменяться местами, пока Сатору лишь берет наполовину и слюнявит хер. Слишком мало, слишком дешево, слишком… девственно.       Поэтому, убрав белесую челку с лица, максимально копит слюны, сжимая щеки изнутри, убирает руку на лобок, вторую — поднимает вверх и сжимает горло парня с повязкой, сдавливая кадык. Повезло, что руки длинные, и позволяют магу заигрываться в отсосе так, как хочет, плевав на все гадкие условности. Если выкуривать Сукуна из золотой клетки, то, видимо, надо прибегать к тяжелой артиллерии.       И Годжо даст ему это, раз тому неймется. Потому что этого хочет он сам.       Кладет пятерню на лобок, открывает рот и полностью спускается на член медленно, немного покосив головой, чтобы крепкий стояк до корня вошел в горло. Стенки рефлекторно сжимаются, тянет блевать, но Годжо справляется с приступом и убирает зубы. Итадори застонал так, будто его ударили, и за это Годжо потянул вниз повязку, в качестве наказания. Извилины Итадори не находят себе места, пальцы рвут обивку дивана, пальцы ног сжимаются, тело крутит в судорогах и бедра сами поднимаются, чтобы взял еще глубже и слаще, но дальше попросту некуда — Годжо касается носом руки на чужом лобке, глаза заливаются слезами.       Да уж, Юдзи бы такого не увидел даже в самом влажном сне… не говоря уже о том, что во время жаркого и душного отсоса Сатору захочет вытравить Двуликого. У Юдзи далеко не хилый размер, и Сатору сосет по самые яйца, по-взрослому, и поднимается вверх до головки. И так делает минуту, не отрываясь от члена, сжимая стенками член и не позволяя подключаться зубам. Когда Итадори забывается в стонах — оттягивает за собственную повязку вниз, отчего стоны звучат чуть ли не у уха.       Когда язык касается яиц, Итадори грозится обкончаться, как тряпка ебучая. Стечение обстоятельств его бьет под дых, как хулиганы, а потом вновь отпускает пьяный взгляд, чтобы рассмотреть покрасневшие щечки учителя, стекающие слюни на паркет и небесные глаза, все еще смотрящие куда-то в сторону. И когда Годжо давится членом, засасывает без всякой морали, парень начал чувствовать вмешательство в личность.       Итадори не хочет уступать. Не тогда, когда Годжо обожает член. Но в груди стало неистово колошматить, будто там застрял рой пчел.       Сатору делает мощный вакуум, от основания до конца ведет, с громким чмоком отстраняясь. По пальцам вяло течет слюна, в голове ебашит давление, а горло — саднит, чувствуется слабый фантом члена. Поднимает красивый взгляд — по затуманенному взгляду Итадори ясно, что это сработало.       — Сукуна. Не боись, я не кусаюсь, как видишь… ты теряешь свой шанс, и такого второго не будет… — челюсть немного ведет, но это сущий пустяк.       У Годжо у самого сжимаются яйца, когда голова парня откидывается на спинку дивана, утягивая повязку дальше.       Подбородок заливается татуировками.       Сукуна выходит погулять от такой ахуевшей наглости Годжо.       Годжо старается незаметно привести дыхание в порядок, когда не выпускал хер из горла довольно долго, и делает парочку вязких движений, собирая языком теплую слюну. Замечает, что острый подбородок давно черный, как и скулы. Губы сами тянутся в самодовольную улыбку, его догадки сработали, и обычный глубокий отсос — хорошая приманка. Изредка целует член, чтобы Сукуна, в теле Итадори, наконец-то поднял голову и обратил внимание.       Оттягивает плоть, лижет конец и, имея в запасе храбрость, тянет шею пацана на себя пальцем, но голова все также смотрит в потолок, как у тряпичной куклы.       Никакой реакции. Абсолютный нуль.       И Годжо сам разрывает натянутое молчание:       — А тебя долго приходится уговаривать, ты же в курсе? — и его руку, которая удерживает повязку на шее, захватывают. Годжо не успел заметить, как тело Итадори покрылось черными татуировками.       Сукуна поднимает голову и смотрит на Годжо четырьмя красными глазами, нахмурив лоб. Разница между ними высока — не только в татуировках, но даже в мимике и энергетике.       Сердце Годжо пропустило удар, когда Сукуна улыбнулся, как хищная тварь, оголяя острые и длинные клыки.       — А ты, судя по всему, дохуя самоуверенный и отшибленный, да? — волосы тоже заострились, голос стал грудным. — С каких пор?       — Что с каких пор?       — С каких пор ты придумал, что этот трюк прокатит, а?       — Да так, на досуге придумал. В потолок плевал — вот и родил. А ты, что, против?       Сукуна только в ответ ехидно улыбается, вздергивает бровями и отрывает от своей шеи руку Годжо, спускает на член, намекая, чтобы взял двумя. Если играть, то только с двойными ставками. Иначе наскучит.       Сукуна не церемонится: впивается рукой в снежные волосы на макушке, и сжимает корни в кулак, и волосы торчат из-под пальцев. Годжо еле слышно гортанно простонал, пытаясь привыкнуть к этому, но Сукуна не разделяет такой инициативы и тянет морду к члену, и губы врезаются в мокрый ствол. Поднимает голубые глаза — в ответ смотрят красные, как бы намекая, что время не резиновое и сосать придется старательно, жестко, не зная остановки. Годжо согласен.       И Годжо сосет. Сосет еще хуже, со странными похабными звуками, как какой-то вкусный леденец сосет с рынка, за который душу продал. По самые чертовы гланды, чуть ли не вбирая еще и яйца, руки еле успевают за губами, кожа головы болит от хвата. Сукуна давит вниз, заставляя брать еще ниже, не давая и шанса взять сладкий кислород. Сатору захлебывается, и, да, именно так себе представлял: никаких моральных рамок и субординации, а только желание и контроль, выступающие на первом месте. Сукуна трахает его рот так, как хочет, не менее, и так, как, сучонок белобрысый, заслужил: красивые небесные глаза залиты слезами, в комнате хныкающие и хлюпающие звуки, с уголков рта течет пузырчатая слюна, руки ломают волосы. В трусах Годжо болезненный стояк, от которого он не спешит избавляться.       Сукуна выжмет весь сок из мага. Все остатки заберет себе, не оставит даже мокрого места, трахая рот безумно. Сукуна не стонет в отличие от Итадори — только тяжело дышит, направляет голову Годжо, чувствует головкой члена глотку, бьет по щекам, как послушную сучку. Годжо немного в шоке от такого, но пойдет.       Сатору задыхается, легкие жжет до боли, и Сукуна его отпустил, и то не сразу. Сатору выпускает член изо рта, за ним тянутся миллионы нитей слюны, губы красные от трения и падает на задницу вовсе бессильно, дрожа коленями от неудобной позы. Сукуна заметно смеется, берет член в руки и медленно дрочит, собирая слюну Сатору, пока тот пытается стереть слезы с белых ресниц и придти в норму. Давно такой вечеринки у него не было.       — Как ты там говорил?.. По моим правилам, да?       Годжо косится на него, сидя на полу, протирая губы рукавом комбинезона. Вот же сука.       — Хм… любитель играться и подслушивать? — кривит лицо в улыбке, пытаясь угомонить дрожь в глотке. — Какой похотливый черт… ох… это меня заводит!       Сукуна прыснул.       — Иногда, за большим и редким исключением. Увлекательно наблюдать, когда ты что-то новенькое придумаешь, — Сукуна оттягивает повязку на шее. — А у тебя всегда появляются веселые идеи, когда до меня доебаться охота, мм?       — Для тебя, хоть целый мир, не поверишь, — льстит, вставая на ноги.       Сукуна ловит лживые нотки в словах, но это уже мало волнует — жестом двух пальцев «вверх-вниз» приказывает Годжо раздеться, и тот, проиграв в претензиях, снимает комбинезон.       Не так он рассчитывал поиграть.       — Я же трахну тебя, понимаешь, нет? — ядовито улыбается, сидя на диване и все так же дроча себе. — Вот же будет вселенская печаль у пацана, когда поймет, как много пропустил. И какая его учитель грязная тварь, стоит на нужные точки надавить.       — Оу, какие фразочки… прям мурашки по коже! — комбинезон летит куда-то за диван.       Сукуне надоел дешевый треп мага, и он подрывается с места: в два кратких движения схватывает Годжо и тянет на свои колени, подмечая, что для своего высокого роста он чересчур тощий. Его кожа белая, как молоко, будет под стать волосам. Лестница ребер выразительно торчит, извивается грудь, когда Сукуна проводит рукой, чтобы увидеть его веселую ответную реакцию. Но все это компенсирует милейшая мордашка и пленительные глаза, которые закрываются, стоило схватить за шею и пережать сонную артерию.       Когти неприятно царапают заднюю часть шеи, Годжо шумно зашипел, и Сукуна понял, что ему это безумно нравится.       И что это «нравится» надо подавать дозами.       — Что такое, Годжо? Нравится, да? — саркастично бросает демон, чувствуя сердцебиение Годжо, как на ладони. — Похотливая сука. Смотри не начни рыдать и умолять меня. Потому что ты будешь делать все сам, раз вызвался со мной досуг поднять.       Годжо трется членом о член Сукуна, но тот даже не прикасается к нему.       — Мм… грязно играешь, Ремен, — шею сдавливают сильнее, видимо, триггер на имя. Когти вновь царапают. — Только не удави… Итадори спасибо не скажет, знаешь ли.       Демон рассмеялся, но хват не ослабил.       — Нашел, когда о нем вспоминать. Заткни пасть, если хочешь, чтобы не удавил. И не вознес техникум на орбиту.       Как благородно, но Годжо подчинился.       Длинные руки Сатору падают на спинку дивана по обе стороны розовых острых волос, и демон, освобождая одну руку от дрочки, слюнявит обильнее и спускается к заднице мага, но тот остановил его:       — Ногти. Сломай свои ногти. — Сукуна ахуел от требования.       — Лучше сломать тебе руки и ноги. Звучит более заманчиво. Или, может, шею?       — Нет, не надо. А вот ногти — надо.       Сукуна грубо отбивает руку мага от себя, и притягивает белоснежное лицо к себе впритык, ударившись носами.       — Слышишь, Сатору. Или ты сейчас же закроешь пасть, и я буду ебать тебя так, как сам того захочу, или ты сильно пожалеешь. Ты мне не указ, а я тебе — не Итадори-сопляк. Не сомневайся во мне, и не путайся в понятиях, когда я тебя держу за шею и могу с легкостью тебя обезглавить.       Годжо с трудом глотнул, и Сукуна почувствовал это.       — Понял. Просто трахни.       — Продолжай в том же духе.       Мокрые когтистые пальцы находят задницу мага, и один палец проникает внутрь, без всяких предупреждений, только ориентируясь на ощущениях. Годжо слегка напряжен, недоволен исходом ситуации, но удается расслабиться только из-за влажного языка на лице, который ползет к ушам. Сукуна облизывает раковину, заставляя Сатору извиваться подобно змее, делая три кратких мазка, и двигается внутри, выуживая из него тяжелое дыхание. Магу остается только слушаться и не перечить, рассчитывая на мощное удовольствие, когда вообще не думал, что трахать, вообще-то, собираются его. Видимо, судьба не всегда снисходительна. Ха-ха!       Годжо шипит и увиливает, сидя на Сукуне; внутри него гуляет палец, специально царапает стенки, а демон только ухмыляется и считывает каждую эмоцию, как с листа бумаги. Годжо гордый и упрямый, а еще легкомысленный и хохма, и это каким-то чудом умудряется комбинировать в единую субстанцию и жить в мире. Сукуна засовывает второй палец, Годжо инстинктивно тянется вверх, но все-таки насаживается. Окончательно теряет связь с реальностью: хват на шее становится невыносимым, останется яркий синяк, а в заднице наждачкой играются два пальца, которые из принципа не трогают простату. Годжо старается сам крутить задницей, чтобы Сукуна умудрился дотронуться до простаты, но тот быстро раскусил и придушил до всхлипов, следя за пульсом и гипервентиляцией. В этом Сукуна ученый.       Когда в него вошел третий палец и приступил растягивать — закатил свои космической красоты глаза, громко застонал и поднял голову к потолку, надеясь увидеть там спасение. Но увидел только мелькающие точки, звездочки, какую-то шелупонь и помутнение во взгляде.       — Надо же… теперь я понимаю Итадори.       — Мм… о чем ты говоришь?       — Да так. Мысли вслух, — вытаскивает пальцы, небрежно стряхивает. — Хочешь, позову Итадори? Ты же не просто так решил, что со мной будет интересней. Я не жадный, могу на время поделиться своим десертом. Правда, ненавижу сладкое, но сделаю исключение.       — Считаешь меня сладким? — усмехается Сатору. — Ого. Лучший комплимент, который я получал.       — Не зазнавайся, — демон вновь слюнявит пальцы, и мажет по члену. — Ну так что?       Годжо кусает губу изнутри, и долгое молчание взбесило Сукуна, и он ударил по полужопию размашисто, контролируя поток кислорода в тело.       — Да мне пофигу, зови, когда хочешь.       Сукуна взял на вооружение.       Приподнимает мага слегка, берет член и упирается влажной головкой в заднице. Руки Годжо устали быть в одном положении, и откидывается на крепкие колени, удобнее выставляя ноги по обе стороны бедер Сукуны, когда у самого все неистово ноет и воет от недостатка внимания. Не по-детски болит хер от прилива крови, и что он до сих пор не дотронулся до себя, демона немало удивляет. Хватает выдержки и воли обуздать желание кончить, ведь понимает, что вся услада в пути к цели, а не в самой цели. Годжо хочет получить самый вкусный кусок пирога.       И кончать, видимо, не собирается. Сукуну это не устраивает, и он ломает планы Сатору — приказывает начать дрочить себе, чтобы не забывался, и тот слушается, насупив недовольно брови. От острых ощущений к себе Сатору вздрогнул, будто укололи, и даже подскочил, но удушающая рука не позволила далеко уползти, — в него вошли, растягивая теперь задницу по всему диаметру, и Сатору забывает, как дышать. В прямом смысле этого слова.       — Мхм… Бля-я-ядь…       — Дыши, сучонок. — хорошая шутка.       Член заходит еще глубже, растягивая стенки, и Годжо сдавливает чужое колено; глаза залились вновь горькими слезами, в горле ком, и Сукуна бьет его по щекам, пытаясь привести в чувства.       Годжо сбивает с ног жуткая летаргия и сабспейс. Эндорфины атаковали кровь, разум затуманен, сознание — не работает.       Годжо не любит контроль. И не признает, что его заводит, когда его контролируют.       — Дыши, Годжо. А то смотреть, блядь, жалко.       В ответ только ничтожное «мхм». Годжо хнычет, как ебаная девка.       В нутро еще входит пять сантиметров, и ноги машинально раздвигаются шире, локти подкашиваются, глаза закатываются от блаженства. Окончательно падает на чужие бедра, погружая весь член в задницу, и комнату заполнил звонкий хлопок кожи. Сукуна на секунду дернулся от судороги, стягивая сильнее шею Годжо, но быстро очухался. Всю задницу чувствует членом, каждым сантиметром и как стенки его сдавливают. Специально или нет — насрать, как и то, что Годжо начал задыхаться, начиная делать поступательные движения вверх-вниз.       Второй рукой Сукуна хватает его за талию, большим пальцем у пупка, и помогает ему двигаться. Но и помощь такую будет ошибочно назвать помощью — просто давит, сжимает, сминает и при малейших промедлениях царапает бока Сатору до красных дорожек. Годжо особенного ничего не делает — от шикарных ощущений заглючил, и лишь спустя мгновения, когда удушающая рука ослабла и сползла вниз к животу, устраиваясь напротив второй руки, стал более активно двигаться, перерождаясь от заполненности. Глаза не находят себе места — он не смотрит на Сукуну, — то на стены, то на татуированное тело, то на незакрытое окно. Упс.       Сукуна давит вниз, давит на ребра, вынуждает насаживаться до конца и подниматься до конца, не позволяя выйти. И Годжо проваливается в упоение — простата откликается на каждое размашистое движение, отдается даже в яйцах, руки на талии обдают и жаром, и холодом, и ядом. Сатору смотрит на Сукуну из интереса — тот смотрит в ответ, всеми красными глазами, и улыбается ему злобно. Язвительно. Довольно и сытно.       Сатору хочет, чтобы вернулся Итадори.       Потому что Сукуна не дал ему то, о чем бредил.       Сатору кусает губы до крови, пытаясь не стонать больше так громко и жалобно, хватает Сукуну за собственную повязку на шее и тянет на себя. Сукуна клацает зубами, почти задевает подбородок, и проводит вязко языком по шее, выуживая обезумевший табун мурашек. Сукуна царапает спину Годжо специально, тот шипит и угрожает, что это последний день в этом идеальном теле, и Сукуна лишь угарает.       Он меняется с Итадори. Татуировки исчезают, взгляд меняется, брови перестают быть хмурыми; красные радужки меняются карими, взгляд тупится; Годжо останавливает душную пенетрацию в себя, видит, что Итадори ничего не понимает.       Какой пиздец.       — Приветики, — на стоне цедит Годжо, и аккуратно приступает двигаться. — Я продолжу, ты не против?       Итадори, будто проснувшись от комы, сразу не успевает сориентироваться в пространстве, и от ярких ощущений застонал на всю комнату. Клянется: услышала соседняя лапшичная. Руки на талии держат тело Сатору, а сам двигается, выжидая реакции Юдзи.       Итадори стонет, и еще раз стонет, и еще, и еще, и еще, потому что мозг не может утрамбовать мысли в единое целое. И приходит к одному — лучше оставить неуместные комментарии и вопросы при себе, и просто продолжить, вкушая тело Сатору.       И тянет его в поцелуй впервые за этот вечер.       Губы Годжо влажные, горячие до ожогов и убивающие наотмашь. Итадори лучше. Итадори слаще, сильнее, красивее. Лучше всех. Милее всех. Слюни смешиваются в танго, Годжо тянет парня на себя за повязку впритык, еще теснее, врезаясь носами и стуча зубами об друг друга, не комплексуя по поводу кариеса. Целуются страстно, жадно, алчно, бескомпромиссно, так, будто любит и никому не отдаст. Итадори прекрасно целуется, Годжо без прикрас и притворства знает; сильные руки помогают держать равновесие, и скакать на члене.       Итадори все еще не в курсе, как на это все реагировать, и выбирает меньшее зло: просто оставить как есть, так. Лучше не задавать вопросы. Лучше не трогать, пока не воняет, даже если они такой опыт никогда не практиковали.       Годжо выгибается дугой, когда простата вновь дала о себе знать; спина залилась потом, и прикладывает руку к лицу парнишки, разрывая поцелуй. И теперь знает, кто из них лучше. Теперь ему есть с чем сравнивать.       Потому что он умиляется и нежно улыбается Юдзи, у которого сейчас от стыда начнут тлеть уши.       И тут, когда член вошел по самые яйца до конца, выбивая из Годжо сладкие стоны, выбивая из Итадори судороги, понял: Сукуна даст ему контроль, из которого не выбраться без войны, а Итадори — чувства, ощущения, эмоции и влюбленность. Ни один из них не даст и того, и того, а только по отдельности, и никогда вместе. Только вот, одна проблема… рано или поздно они оба будут казнены. Наверное.       Таков закон магический.       Итадори влюблен в своего учителя. Притом пиздец как: тает от незначительных прикосновений, всегда смотрит исподтишка, слушается во всем и кивает, как гуля. Годжо же еще не разобрался в этом вопросе. Не его компетенция.       Но зато находит вагон и тележку причин, почему должен трахаться с Итадори как в последний раз, насаживаться на член по самые яйца и выть от удовольствия, выкрикивая его имя.       — Эй… не вздумай его возвращать. Даже если начнет стучаться — говори занято. Шли куда дальше.       — Мм… успели поругаться?.. — задница Сатору уже горит, его выгибает дугой вновь, простата приятно зарыдала. — Не думаю, что захочет вновь появляться.       — Не смеши… захочет и еще как захочет, — голубые глаза будто светятся во тьме даже из-под прикрытых ресниц. — Говорю, слышишь? Не возвращай. Не смей… ты лучше, Итадори… не смей.       Итадори, только сейчас, спустя сотни толчков и стонов, понял, что ему насрать, каково тело Сатору: хоть тощее, хоть абсолютно несуразное, непривлекательное и выпуклое. И что-то внутри, за сердцем, за легкими, делает тройной кульбит и падает головой вниз от слов Годжо, сжимается в тисках. Хочется рыдать. Умолять. Кричать и любить. Юдзи не даст больше монстру пропуск в их жизнь, даже если Годжо начнет умолять или прикалываться.       Попробовал — не понравилось.       Годжо сильно ошибался, думая, что Сукуна его чем-то поразит.       — Стяни шею… я на грани.       Годжо кивает, стягивает повязку на хорошенькой шее, аж пальцы скрючивает, и Юдзи через мгновения кончает, помогая себе бедрами и руками вдалбливаться в задницу Сатору с особой страстью и упоением. Кричит на всю комнату гласные, шипит и кряхтит, как старый телевизор, и в мозг ударяет ебучая доза гормонов и счастья, сознание — увольняется. Оргазм с бешеной силой, такой, будто на полном ходу сбила машина и отнялись конечности, даже язык онемел к чертям собачьим. Асфиксия помогла усилить оргазм в тысячу раз. Годжо притягивает к себе парня и жестко целует в губы, облизывая их, не желая, чтобы эти сладкие и томные стоны вылетали в пустоту. Ноги Годжо уже конкретно болят и ноют вместе с поясницей.       Итадори чувствует, что Сатору вот-вот кончит и замедляет темп, но не позволит этому случиться: двумя руками более крепко обхватывает талию, облизывает соски, и перехватывает член Годжо, помогая дрочить. Сатору сильно жмурится, двумя руками вновь откидывается на колени и начал двигаться, как бешеная машина, чтобы не потерять мощность оргазма. Через минуту замечает, что Итадори корчит непонятные гримасы. Ясно одно — Сукуна хочет увидеть, вживую, вместо Итадори, как Сатору кончает. Но мальчишка не позволяет монстру выползти из своей норы.       Мыча от удовольствия, как побитый пес, сильно кончает в чужую ладонь. Прекращает фрикции, усаживается до конца, и задница изнутри пылает пожаром от трения. Слюна такая себе смазка, но у Годжо не было выбора метаться. От наслаждения закатывает свои прекрасные глаза, ресницы дрожат, голова поднята к потолку, — и Итадори умер, замечая эту картину.       Так вот каково это… восьмое чудо света, не меньше.       Годжо долго приходил в себя, сминал шею и ноги, рот пересох от стонов и криков. До последнего не вставал с Юдзи, пока оргазм полностью сошел на нет. Только когда ясность зрения и разума вернулись, уселся рядом, еле держа равновесие. Все еще трясет. Все еще колбасит, будто на самых жутких аттракционах побывал три часа к ряду. Ноги не гнутся. Спина болит так, будто отхуярили битой с гвоздями.       Голову теперь атакуют разноречивые чувства.       Смахивает влагу с ресниц, поворачивается к Юдзи и видит, что он пытается восстановить дыхание, куда-то сбрасывает сперму на пол. На шее отчетливый след от повязки. Наверное, будет синяк.       — Эй… все в норме? — остановил какофонию вздохов Сатору, положив руку ему на плечо. Оно выглядит гораздо лучше без тату. — Замучил я тебя?       — Да не, все путем… — но Годжо все равно слышит в голосе надломленность. — Просто это было… очень страшно. В плане, что никто не мог из нас предположить, как он отреагирует.       «Меня больше волнует, как ты на это отреагировал»       Годжо сжимает плечо, придавая своим словам уверенности:       — Хэй, прости меня, если разочаровал, — Итадори сконфузился, и стягивает с себя чужую повязку для глаз. — Я просто… просто… о боже. В общем. Если хочешь, можем позже об этом поговорить, лады? Ты обижен?       Итадори, имея огромный ком в горле, в груди, в душе, возвращает повязку молча. Сатору косится на слегка поникшее лицо, опущенные уголки рта, и не может прочитать эмоции. Но повязку забирает.       Юдзи встает с места, не отвечая на вопрос, без труда находит свой комбинезон. Сатору хочет что-то вставить, на языке лежит, а что — без понятия. Долго думал, как разбавить говнистую ситуацию, и в плече Итадори показывается ухмылка Сукуны, которую хочется помыть мылом.       — Эй, училка, так быстро сдался? Ну же, я-то вижу, что мало досталось. Понравилось небось?       Итадори закрывает ядовитую ухмылку ладонью, мешая говорить, но Сукуна кусает за мягкие места и гордо продолжает. Годжо явно не ожидал, что именно сейчас Сукуна захочет выползать.       Ведь мальчишка хотел первым увидеть, как Сатору выгибается в непередаваемом наслаждении.       — Ну и ну, Годжо… а по лицу было видно, как тебе нравилось. А как глаза закатывал… мм… вкуснее некуда. Как думаешь, сможешь ли ты долго корчить непреклонный вид?       Сатору ничего не отвечает; его волнует реакция Итадори, которая оставляет желать лучшего. Парнишка застегивает комбинезон, не мешает больше Сукуне говорить, и ничего не молвит. За него все выдает разочарованный взгляд: обида, зависть, и, может, ревность.       Годжо, скрывает свои глаза за повязкой, таким образом прячется от парнишки, который неравнодушен к нему. Годжо не хочет осознавать, что воткнул парню ножи в спину своими больными интересами и желаниями. Он ведь получил то, что хотел, и просто ушел; что ему было нужно, он взял. Получил. Без процентов и комиссий.       И Сатору, собираясь вслед за Юдзи, который также молча ждет его в дверном косяке и не мешает говорить Сукуне: «кстати, юдзи, вы никогда не были одни, ты хоть в это вникаешь? нет? заметь, училка глаза стыдливо прячет. годжо, ты отвратителен. ну и каково это, ответь мне прямо сейчас — получить цель, но не получить спокойствие?», понял, что это был последний раз выгул его внутренних демонов.       Нахуй такой риск.       И Сукуну, которого Итадори вынудил замолчать ударом в плечо об косяк двери.