Сквозь тени

Норман выдыхает усталость сквозь сжатые зубы, но упрямо запрещает себе расслабиться. Тёмная тишина, вьющаяся на конце огонька свечи, позволяет ненадолго утонуть в тяжелых раздумьях. Его план снова под угрозой. Часы в коридоре отсчитывают последние дни — но дальше — его ничего не ждёт. Остались лишь минуты, раскалённые тяжестью ответственности. Секунды до стратегической победы и тактического поражения. Совершенно то же самое, как при побеге из Благодатного дома — его первой Родины, которую теперь он мечтает стереть, измельчить тысячи раз в пыль. Парень словно застрял в том напряжённом состоянии готовности к секундной смерти больной-ужасной-неизбежной. Он совершает слишком много ошибок и давно уверил себя и всех, что готов умереть ради общей цели. Норман прекрасно умеет скрывать то, что никто не должен знать. На самом деле, есть сотни вещей, предательски не сказанных, мельком затронутых и неосознанно отпечатавшихся в сознании. Из-за них тянет дышать, и сердце стучит в разы чаще — мысли возвращаются к началу, а новые выводы теряют разумные очертания тут же. Хочется кричать о том, как же сильно он жаждет жить. Он на границе между небом и пустотой, и выбор давно предопределён, но…

Человек никогда не поймёт, чего желает больше — спасти или быть спасенным.

Норман устал, Норман ослеп, потому что чувства отравили нервы, и парень не знает, что делать дальше. Как ему жить со знанием того, что друзья могут погибнуть в любую минуту за него, за других, за свои идеалы. Как ему обмануть смерть и самого себя? Нежданный любимый гость стучится в дверь, которая после приоткрывается едва заметно, отвлекая от сводящих с ума кругов мыслей. Эмма. Имя легко облачается в звуки, не отдавая на языке горечью. Терзает совсем другое. Они снова вместе, но был ли смысл в их встрече? Столкновение амбиций и идеологий привело лишь к расколу. Он знает, что сможет победить. Эмма с Рэем всё равно не отступят. Они шли по долгим и невероятно опасным путям, параллельно меняясь, неизбежно ломая себя. Норман знает, что любит Эмму до безумия — он готов умереть за обманчиво хрупкую девушку в любую секунду, но как сложно ненавидеть её также сильно. Настолько, что быть готовым пожертвовать её счастьем, чужими теперь мечтами и дружбой. Но здесь и сейчас не место для войны. В маленькой комнате они укрыты от опасности — это сердце его искусственного Рая, где никогда тепличные дети не ощущали солоноватого запаха крови и запекшейся грязи. Возможно, они хотели бы остаться здесь вместе долее, чем на пару часов. Наверняка оба мечтают отыскать быстрый выход, избавиться от треклятой тяжести за плечами. Но поздно менять решение. Предать же обещание двухлетней давности невозможно в принципе: для Нормана это последний рубеж, для Эммы же стимул жить. Свеча догорает, в неверном свете блестят названия книг, отражающиеся мгновенно в ярких, но усталых глазах. Напряжение между ними растёт. Тишина не кажется неловкой или давящей, она натянутыми нитями проходит сквозь обоих, сшивая ритмы-слова воедино. Эмма кивает и подходит бесшумно ближе. Парень поднимается с места, молча наблюдая тени, блики и внимательные взгляды. Пульс замедляется — дышится теперь спокойнее, и можно просто молчать, а не переносить-передумывать сотни раз тактики-планы на будущее, стачивая эмоции, скрывая на дне потемневшие, искажённые сто раз тайны, захлебываясь своим пережитым и чужой болью. Девушка привычно оглядывается. В каждом осторожном движении он вспоминает прошлое. И, смотря на неё, отчётливо понимает, что устал чувствовать. Забываться на минуты, а потом проводить вечера в самокопании, сдерживая при других эмоции. Барбара иногда цыкает на его спокойствие, а буря до сих пор воет где-то в районе солнечного сплетения, и Норман падает настолько глубоко, что видит вокруг и даже внутри себя лишь тьму. Ничего хорошего, кроме стёртых насильно картинок из памяти. Но сейчас рядом Эмма, которая доверяет ему, как никому другому (хочется так думать и верить наивно, что она осталась в душе той самой двенадцатилетней весёлой девочкой). Норман смотрит на неё вечность, и, кажется, не сможет насмотреться никогда, потому что невозможно произнести всë, во что деформируются его последовательные такие по-издевательски правильные мысли. Парень задыхается в собственном бессилии и бесформенной пустоте, которая осталась там, где прежде были его доверие, любовь и безграничное счастье. Воздух слишком переполнен шумом его мыслей, её молчанием, что отчаянно хочется сдаться, но он не может и задыхается смесью из мести и чёрной крови. Что же с ними стало? Внешне отношения представляют лишь чёткие контрасты и строгий классицизм, но внутри бушует барокко штормами музыки Вивальди в движениях-спиралях ветра.

Никто этого не замечает.

Норман словно изучает заново, узнавая старое, восстанавливая самого себя по обрывкам фраз и прикосновений. Он видит совершенно иное, но чувствует отголоски самого родного, что могли отобрать у него, когда он ещё был человеком. Эмма хочет верить, что Норман не покинет их больше — подсознательно чувствует ложь. Парень сам только отмалчивается, прокручивая опять мысли — детали проносятся мгновенно и блёкло, а смерть остаётся в голове, её прогнать может лишь чужое присутствие и необходимые объятия. Слова успокоения — бред и не более, но с каждым днём всё сложнее вспоминать об ощущении ценнейшей полыхающей так ярко жизни. У огней её души нет тени. С Эммой это сравнение не вяжется как-то, ведь сквозь тонкое сильное тело чувствуется почти что солдатская стойкость и дисциплина чувств. И она стоит перед ним — несущая жизнь, забирающая темноту. Он же может лишь послушно создавать смерть в пробирке, потому что давно стал её полуживым олицетворением, несмотря на то, что его знают как спасителя, боготворят и не смеют сказать даже пары слов. Поэтому Норман тянет с ответом — бежать больше некуда и скрываться нет смысла. Они одни в комнате и в целом мире. Они вместе, стоят почти вплотную, и девушка внимательно вглядывается в лицо напротив, в то время как его взгляд скользит от потемневших радужек до шеи и по ключицам к худым плечам. Эмма вдруг широко улыбается, неловко заправляя прядь за ухо, и — становится гораздо легче. Норман не слышит себя, но что-то сбивчиво шепчет, чувствуя ещё не сошедшее напряжение и размеренный глухой стук в ушах. Эмма волнуется тоже, его завораживают тени на нежной коже, красивые изгибы рук и плеч. Она с непривычки стесняется своей миниатюрности и хрупкости, отводя взгляд. Парень решает прикоснуться. Она думает — это всего лишь твоя минутная нежность. Норман не спешит отрицать, потому что Эмма не решается произнести это вслух. Теперь они почти-враги, которые не в состоянии признать идеалы друг друга, всего лишь чужие люди, всего лишь новые преграды на пути к одной цели. Ничего более. Мысль блуждает лениво на краю его сознания. Но Эмма отпускает себя, позволяя ненадолго проникнуться теплыми мыслями о былом, и продолжает упиваться тем, что Норман жив. Нет ничего прекраснее воскресшей любви и надежды. Нет ничего нежнее её прикосновений, его взглядов, их безбашенных обещаний, которые они претворят обязательно в жизнь. Обманом собственных убеждений, пытаясь запутать — заставить сдаться, или ломая и подчиняя силой. Эмма ненавидит эти манипуляции, но Норман вынуждает играть по его правилам. Она не ждёт никаких клятв, зато твёрдо намерена восстановить из глубины невысказанное и непрощённое — спасти и разделить боль. Но сейчас им нужно наконец выплеснуть хотя бы часть несказанных слов, невыплаканных слёз. Это момент молчания, отчаянная попытка поверить, что судьбу они могут обмануть, изменить, забрать у неё все победы и шансы. В этот самый миг они ощущают, что общее будущее — непременно счастливое будущее — на кончиках переплетённых надёжно пальцев. Это момент единения и мимолëтного спокойствия. Свеча с тихим треском погружает их в кромешную тьму.