Мой самый страшный и губительный шторм.

за вдохновение взята песня из тиктока. авторка просто замечательная, спасибо ей!

«Ты говоришь, что в моих венах течёт…»

— Северный ветер.

«Пусть я младше и тебе по плечо, я твой на свете…»

— Самый страшный и губительный шторм.

«На всей планете не найдёшь ты утешенья в другом».

Трепетное прикосновение обветренных губ греет чело, призрачной нитью утекая ввысь, за облачную вуаль. Сетчатые искорки в кончиках робких пальцев бесшумно опускаются на заправленную прядь, щекочут изнеженную целомудренными поцелуями молочную кожу, осыпаясь невидимыми созвездиями на плечи. Ненавязчивая мелодия лиры чувственно перекликается со свистом ветра, развеиваясь пылинками над зеленеющим полем; игриво прячется в злаках, золотом скрываясь от острых лепестков распустившихся астр, шепчет феям горные песни, повествующие о возвышенных чувствах, и возвращается обратно к струнам. Здесь, в пушистых объятьях колосистой травы и снежных вьюнков, едва уловимый мотив только-только родившейся истории делает свой первый вздох, свой первый крик, слышимый лишь горным потокам. — «Самый страшный и губительный шторм»? Ты обо мне скверного мнения. Озорная улыбка цветёт на нежном лице, подставленному солнечному лику; веки задумчиво опущены, ресницы дрожат. Венти сидит у самого края, свесив ноги, беззаботно разгоняя весеннюю патоку незамысловатым качанием стоп; одно неверное движение – и не успеешь поймать, ощущая сквозящий холод между фалангами. Чжун Ли лежит на боку, опираясь локтем на примятую зелень, и смотрит невыносимо долго, словно бестелесно цепляясь за бархатную ткань бирюзы, удерживая архонта от полёта. От мая веет покоем, горячим мёдом и перцем.

«Любовь не сказка многочисленных книг, она опасна».

— Разве? Сам просил сказать о тебе несколько слов, наиболее подходящих. Пишешь песню о себе? Венти негромко смеётся, дразня звенящий ветер, и поворачивает голову, всё ещё лукаво жмурясь, ослеплённый поднебесным светом. Щёки по-летнему румянятся, в снисходительном взгляде пляшет океанский бриз; протягивает бледную ладонь, приглаживая темя в эфемерном касании, таком приятном, мнимом, чужом. Чжун Ли не понимает, что так рассмешило барда, но кисть у своих волос ловит сердечно, прильнув к длани в необъяснимых тёплых чувствах. Рука, уносящая весну, забирает и его, очаровывая, завлекая голосом лиры. — Почти угадал! Теперь считаешь меня нарциссом? Весёлый тон не растворяет приевшейся печали. Мужчина с непроницаемым видом заглядывает в глаза напротив, смотрит внимательно, долго, крепче сжимая ладошку на своей щеке, чем вгоняет Венти в ещё большую краску, вынуждая гореть, теряться среди янтаря, и, сдавшись, живо отвернуться, лжезаинтересованно наблюдая за неподвижным лесным пологом. Чжун Ли в очередной раз отдаёт поцелуй талантливым рукам, а затем кладёт в ладонь спелое яблоко. Бард удивлённо вздрагивает, замечая подмену.

«Я согласен с тобой вместе в тупик, вместе на рабство».

— Я считаю, что ты пишешь прекрасные песни независимо от причины вдохновения. В них всегда сквозит мотив свободы, в которую ты так сильно влюблён. Я глубоко восхищён. Венти молчит, растирая подушечкой большого пальца алую кожицу любимого лакомства, раздумывая о чём-то своём. Хотелось бы на самом деле знать элегию его мыслей, но архонт только переворачивается на спину с тихим шорохом, сложив руки на груди; прикрывает глаза болезненно, сосредоточенно сведя брови к переносице, осязая волнительную поэзию увядающего мая. Здесь, в пушистых объятьях колосистой травы и снежных вьюнков, единственное место, где он может так мирно наслаждаться временем. И видеть Венти, когда тот захочет быть увиденным. — Спасибо, Моракс, — почти глухая благодарность сопровождается ярким хрустом, вишнёвым пятном блеснувшим в сознании. — А ты не пробовал писать о чём-то более возвышенном, нежели бухгалтерские отчёты? — беззлобный смешок. Никто из них не знает, когда эти короткие встречи появились, сколько это продолжается и что означает – тела искали друг друга, находя в несмелых касаниях и торопливых объятьях; никто из них не знает, когда конец мая превратился в молчаливое желание встречи; никто из них не знает заветных строк, спрятанных где-то в теменной доле головного мозга. И никогда не узнает.

«Коль напрасна моя жертва, так, чтож, закон негласный разрешает тебе взять в руки нож».

— Нет, — ложь вяжет рот карамелью, — я ведь не поэт. Последнее, что Чжун Ли запомнил, был яблочный вкус на губах.

***

— С их последней встречи минуло много лет. То умиротворённое место, наполненное летней горечью, осталось нетронутым кусочком Ли Юэ – из-за опасных ветряных потоков люди не осмелились обуздать дикую землю, — поучительно кряхтит старик. Солнце тонет в его чашке чая. Юная путешественница очень заинтересованно выслушала легенду о Заоблачном Пределе, в которой передаётся древнее сказание о безответно влюблённом в девушку юноше. — Ходят слухи, что девушка бережно хранит песню по сей день, — задумчиво добавляет жена рассказчика. — Интересно, что песню ту она поёт только в одиночестве. Одну её часть. — А вторая известна юноше, — кивает старик. — Откуда известно, что песня вообще существует? — справедливо замечает Паймон. Миниатюрная помощница изначально отнеслась к этим байкам с тем ещё скептицизмом, и чем больше они узнавали, тем сильнее она сердилась. — Нелепо получается! И, по вашим словам, прошла не одна тысяча лет, как он может ждать её на склоне горы?! Поборол смерть, чтобы песню глупую спеть?! Чушь! — Паймон!!! Алый закат утопил увядающий май в Ли Юэ, завершая очередную весну спелым яблочным ароматом, невесть откуда берущимся из года в год. Ветер шумит в кронах деревьев, а завтра, на склоне горы, белой печалью расцветёт утреннее сияние, ожидая свой мистраль.