Инверсия главного "я"

      Открытая книга лежала на коленях, прижатая к ним локтями рук, чьи пальцы он переплел и положил на них подбородок. В какой-то момент доктор Йегер ложно предположил, будто бы литературные строки увлекут его подальше от собственных мыслей. Но, в конце концов, последние заставили забыть о таковом намерении всуе.       Такие вот импульсы его мозга овладевали волей вне воли. Казались Эрену странным явлением. Убивающим его пациентов их собственными руками. В памяти ещё в обрамлении тусклых тонов немощности, испытуемой в тот момент, зиял неестественно искривленный чужой рот, подрагивает нижняя челюсть, испуская ропот тихо кряхтящих звуков, будто внутри тела есть некий двигатель и он барахлит, замкнуло контакт. И глаза стеклянные-стеклянные – точно запотевшие во время дождя изнутри, с мелькающими, проносящимися картинками, что расцветают как тени от масляной лампы по стене и таят вместе с последним вздохом сломанной конструкции плоти, именуемой телом. Эрен в это время стоит рядом, его руки в перчатках раньше дрожали, теперь просто каменеют и обвисают по швам.       Пациент убил себя сам. И доктор не знает должен ли он его спасать. Потому, что понимает, отчего все они бегут.       Дверь его кабинета – его укрытия – его тайника – его пропасти – его вневременной и внепространственной дыры – скрипит ужасно, от того как стары эти металлические крепления и как тяжелая массивная дубовая доска, хоть девушка приоткрывает её еле-еле, только чтобы проскользнул внутрь комнаты её тонкий стан.       Окно закрыто, после скрипа, по ушам разительнее ударила тишина. Оба это почувствовали и проигнорировали, а затем потеряли это ощущение, привыкнув, словно внюхавшись в запах и переставая вскоре его различать.       Работая точно по функции кошки, передвигается бесшумно, на ней её белое платье невесомо обрамляет тело как белая дымка, прилепленная к талии корсетом. Согревает руками чужие колени, сложив на них кисти и положив голову, при этом сев на пол. Её прикосновения – вкрапление воздуха, словно она принесла его с собой в пространство его лишенное. Оно побуждает Эрена дышать осознано, в голове проговаривая каждый вдох и выдох. Парень только скосил взгляд, но не поворачивал головы, его пальцы плавно вплелись в длинные мягкие чёрные волосы головы Микасы. Она видимо напрягается и внимательно смотрит в его лицо, изучая эту эмоцию на нём. Но не совсем понимает её, поэтому молчит. — Солдат разведкорпуса перед походом нанёс себе увечье, — он объясняет или пытается ответить на ненавязчивый вопрос во взгляде Аккерман.       Микаса молчит, рука Эрена приятно оттягивает её волосы, голова чуть поддается назад, но взгляд безукоризнено прикован к лицу парня, немо внимает и если и не до конца понимает, то поглощает, слышит. — Вступил, а потом, видимо, передумал и… — Он дёрнулся и отвёл руку от девушки, откинувшись на спинку стула и сложив руки на животе. Колкое замечание сразу же отразилось кратким резцом совести по нервам. Эрен стиснул зубы, на скулах его заиграли желваки.       Он не мог осуждать того, о ком говорил, так как сам не вступил в разведкорпус. Не то, чтобы испугался (по крайней мере, так он себя убеждал), просто решил, что может быть полезным в стенах. Он умел ждать и ждал Того Самого момента, спрятав ключ – послание отца в ящик стола и заперев его на другой ключ. Тем более, так было лучше и для его друзей. Они следовали за ним. А пока он в безопасности, то и они тоже.       Кривой чужой рот, дёргающиеся конечности, кровь из уголка губ. Он пытался спасти того, кто захотел умереть, а теперь пытался найти в этом смысл. Свет солнца становился мутным в белых занавесках – ничего не видно, что там за окном. Тёмные стены контрастируют и замыкаются, тяжёлая дубовая дверь тоже заперта. Как тихо… Книга сползает с ног и падает с шумом на пол, захлопываясь, словно черепаха прячась в панцирь потрескавшегося переплёта. — У меня сегодня ещё по записи кто-то…— сказал больше для демонстрации того, что он медленно отпускает ситуацию и готов сменить тему, выравнивается, капошась рукой в кармане и доставая оттуда очки, завернутые в салфетку. Небрежным движением руки протирает их нею и надевает. Опускает взгляд на лицо Микасы и ломано полуулыбается точно картонными губами. — Нужно идти, как думаешь?       Она думает, что его зелёные глаза приобрели холодный оттенок – жидкое серебро, растекшееся по зелёной траве, и блеклая вспышка улыбки вызывает в Микасе лишь сожаление – то странное, за то, что ты есть, но толку в тебе нет, или ты думаешь, что его нет.       Работать юным ассистентом в центральном госпитале Эрен считал позывом крови. Работа отца ему была всегда интересна, хоть и редко доступна. Эта манера ограничиваться и замыкаться – тоже что-то из наследственного, наверное. — Ты ещё не пришёл в себя, — Микаса никогда не спрашивает, ведь всегда знает наверняка.       Парень не отвечает ей, его руки касаются её лица, большими пальцами поглаживая впалые щеки, таким мановением, коим обычно резко проникаешься к вещице, о которой думал несколькими разными понятиями, а потом она возникла перед глазами, олицетворив их все в себе. Это некая форма наития. Я дотронулся, мне резко захотелось, тем более, какая приятная на ощупь твоя кожа…       Микаса не сопротивляется, ей приятны шероховатые поверхности ладоней на её лице, держащие его так бережно. Она закрыла глаза, пытаясь прочувствовать это ещё отчетливее.       Она, вероятно, знает его даже лучше, чем он себя сам. Принимая это, Эрен не чувствует к девушке отторжения. Девушка сидит подле его ног – как тень, если бы солнце светило ему в затылок. И, может, чувствуя в ней некое продолжения себя, где заканчивается он фальшивый и хранится настоящий, в этом шарфике на шее. И как будто эгоист, которому не нравится, когда говорят, о его мнимом прошлом, где он якобы «был лучше», Эрен опускает пальцы к этому шарфу, Микаса вздрагивает и перехватывает их. Её глаза наливаются паникой, как жидкостью, и даже блестят от яркой её выраженности. Эрен запнулся, так и застыв сжимая указательным и средним пальцами кусок ткани вокруг шеи Микасы.       Это казалось ему таким странным: хранить памятную вещь о ком-то, кто сам до сих пор рядом с тобой и ему же не позволять трогать её. Он считает, что может компенсировать это, наклоняется и мягко невесомо касается сухими губами губ девушки. Нежные и теплые, отчего-то дрожащие. В голове Микасы происходит тяжёлый математический процесс вычитания мыслей, заменой их другими, девушка разжимает пальцы, шее щекотно, шарф накрыл книгу. Парень целует её, словно пьёт вино. Крепкое, морщится. Полусладкое, тихо коротко стонет. Красное, кусает чужую нижнюю губу. Лучше бы, наверно, он напился по-настоящему, чем забывался так. Совесть ноюще тянет под крыльями лопаток, до грудной клетки, но эгоистичная жадность тянет плечи Микасы вверх. Девушка послушно встаёт и садится Эрену на колени, поддаваясь губами к его губам – не дай бог он отринет от них и откроет глаза, увидев, куда утащило его мановение. Платье задирается, бледные узкие женские бедра елозят по ткани прямых брюк обтягивающих круглые мужские колени и свободно сидя на икрах. Пальцами Микаса сначала хватается за воротник пиджака с длинными полами парня, а потом её руки обнимают его шею, а его губы целуют её. Руки Эрена холодные, как и его голова, хотя брови сведены на переносице от усилия держать её таковой, выгоняя облик смерти запахом живого тела, обнимающего парня, льнущего к нему, отображающего его таким, каким он сам хочет себя видеть. Но его глаза закрыты.