Призрак

      Шаг. Еще один. Мягкий, легкий, словно кошачья лапка ступала на лестницу, а не человеческая нога. Гезраса выдавало поскрипывающее дерево — что ни говори, а Каэр Серену немало лет и многое здесь дышало прошлым. Призраки изгнаны, завалы расчищены, в огромном очаге ревело пламя, но крепость стара как мир и покорно открыла все свои секреты лишь Эрланду. Каждая клеть, каждый погребок, каждую стену он знал до последнего камешка — сам прикасался, пробуя и прикидывая объем работ, сам стоял наверху, высматривая проплывающие мимо корабли, не чураясь рядовой работы. Грифон понимал, что такое тяжкий труд и что такое помощь собратьям, но Кот видел всё иначе. Кот охотился за ним, подкарауливал — не то в шутку, не то всерьез. Гезрас всегда был позади, пристраивался где-нибудь на подоконнике или на старом скрипучем столе, скучающе болтая в воздухе ногой — и только дурак действительно поверил бы в то, что замысла у него никакого. Только дурак позволит ему оказаться у себя за спиной.       Он снова уловил шорох где-то внизу, напрягся, выпустив зажатую меж пальцами страницу бестиария — кошачьи игры утомляли Грифона, но и терпения ему, спокойному как море, было не занимать. Безмолвные стены замка следили за ними, точно гадали, кто же выиграет в этой молчаливой борьбе.       — Гезрас.       Страшнее и ужаснее всего была тишина. Каэр Серен, лишившийся своих обитателей, из теплого и уютного пристанища превращался в холодный каменный мешок — на вершинах башен и по стенам его гулял ледяной ветер, а руки немели, когда ты выходил помочиться. Нахохлившийся Грифон и ловкий Кот методично перераспределяли территорию каждый день. Разве что, спальня для гостей оставлялась Гезрасу при любом раскладе — с наступлением ночи он юркой тенью удалялся туда, игнорируя приготовленное для него место в большом зале и подхватив парочку поленьев для камина. Его наглость злила до невозможности и всё же было в ней что-то такое, перед чем Эрланд устоять не мог, чему он уступал, склонив голову. Хочешь лучшую комнату? Забирай, ведь ты гость. Надоела рыба? Тогда мы расставим ловушки на крабов в тех местах, где море еще не успело замёрзнуть, и будем лакомиться нежнейшим мясом, пока они не решат наконец уйти зимовать на глубину. Гезрас не благодарил, а принимал как должное — он невозмутимо разламывал на части фаланги и за едой большую часть времени молчал.       Всё для чужака. Всё и даже чуть больше.       — У тебя есть бетель?       Кот легко преодолел последние ступени лестницы, оглядываясь вокруг — даже будучи на виду у всех, он двигался так, словно крался в тени. Вкрадчивые шажки стихли. Его внимание привлекла полка с книгами о ядах. Эрланд помнил, что там же, кажется затерялась парочка чародейских трудов, но ничего не сказал. Он не шевелился, рассматривая написанную от руки страницу, вложенную в бестиарий. Огромная тварь, похожая на сколопендроморфа, на рисунке казалась почти живой — точно лишь одного заклятья хватит, чтобы призвать её сюда и обрушить своды замка. Он бы сжёг для верности всё то, что так долго писал, изредка меняя свечи, но не решался. Эрланд захлопнул бестиарий — с такой силой, что пыль взвилась в воздух, заставив его закашляться.       — Не самый лучший способ расслабиться, — заметил он. — Никакой пользы он не приносит.       Еще один Грифон по имени Кнуд, сгинувший не так давно в Дол Ду Локке, тоже жевал орех, завернутый в листья — однажды он вздумал сделать это при двух учениках, которые подумали, что он захлебывается кровью из-за красной слюны, выступившей у него на губах. Тогда он сказал, что бетель ему продал какой-то торговец из Зеррикании, уверявший, будто бы чудодейственное средство совсем безвредно и только сны дурные прогоняет. Оставшаяся после его последнего появления горсть лежала в одном из многочисленных горшков на кухне, дожидаясь своего хозяина, но не зная, что он не вернется.       — Я и забыл, что ты живешь по особым правилам, — съехидничал Гезрас. Палец с отросшим желтоватым ногтем скользнул по потрепанным корешкам. — Напомни, чем эликсиры лучше бетеля?       — Они спасают нам жизнь, когда это нужно, — любезно объяснил Эрланд, тоже невольно срываясь на насмешку. — Например, Ласточка лечит раны, а…       — Скука.       Слабая тревога медленно поползла от дрогнувших кончиков пальцев к самому сердцу. Скука. Опасная вещь, он знал это по самому себе — будучи смотрящим, в походах многого не получишь, поэтому он учился рубить головы еще тогда, будучи мальчишкой из клана Хеймаев. Так давно, что те годы почти стёрлись из памяти. Целая вечность тому назад. Но черт бы с ним — еще не спятил, чтобы размахивать клинком, не интересуясь, кто перед ним. Однако их здесь осталось двое. Грифон, позволивший недовольным братьям уйти зимовать в другие места — и рыжая бестия, наделенная искаженным мутагенами сознанием. Сознанием, которое даст ей право вонзить меч ему промеж рёбер, если вдруг покажется, что он метит вилкой не в рыбину на тарелке, а в чужой глаз. Эрланд не боялся его, но, подобно одинокому орлу, держался подальше, готовясь к чему угодно.       — Подбрось дров в огонь, — сказал он, поднимаясь на ноги, чтобы вернуть бестиарий на место. — Холодно, как у ледяного великана в заднице.       Но Гезрас не был бы самим собой, если бы подчинился без слов.       — Ты пьёшь Белую Чайку по вечерам, птенчик.       Эрланд даже не дернулся. Старинная полка оцарапала пальцы едва заметной шероховатостью. Птенчик. Издевку в этом слове можно было прощупать рукой, однако нынче он не обратил на неё никакого внимания.       — Снадобье для приятных сновидений, — сказал он. — Что тебя удивляет, Кот?       — От кого ты пытаешься сбежать? — Гезрас слегка наклонил голову набок. — Кошмары снятся тебе каждую ночь?       Меткий удар достиг своей цели — Эрланд обернулся резко, разом будто бы став больше, ощетинившись, как грифон распушает перья и вытягивает когти, готовясь к атаке.       — Что тебе до того?       Звучало совсем не дружелюбно и даже не нейтрально. Даже самый гостеприимный хозяин не потерпит вольности в своем доме и по отношению к себе. Гезрас до поры до времени получал всё, что хотел, но, видно, цель у него была совсем иная — раздраконить, дабы сделать охоту интереснее. Он именно охотился. Скользил тихой тенью, следуя за Грифоном, и поджидал момент, когда удастся впиться зубами ему в шею.       — Убирайся.       Снова непрошеная грубость — оттого, что всё происходящее настораживало его, волновало, и в его душе штиль сменялся бурей. Берегись, предупреждала его поза. Берегись, иначе я ударю первым — я обрушусь на тебя и позабочусь о том, чтобы ты прекратил называть меня птенчиком. Чтобы ты забыл это слово.       — Как же я уйду, — Гезрас изобразил растерянность на лице, — когда ты пригласил меня? Прогонишь гостя на холод?       Раз или два в день они сталкивались в коридорах крепости, в библиотеке, на кухне, где Кот без особого удовольствия поглощал соленую рыбу и сетовал на то, что ему придётся зарезать собственную лошадь или начать подстреливать чаек. Гезрас никогда не отходил слишком далеко. Это наводило на мысль о слежке. Да что уж там, это и была она.       Огненные волосы. Не то природные, не то приобретенные пластичность и легкость. Он напоминал о Ягоде. Он узнал о Белой Чайке и разбередил рану, которая открывалась обыкновенно лишь с наступлением ночи.       Еще когда они жили в Риссберге, Ягода прыгала по ступеням замка и ловила кошек. Сто лет назад, снова подумалось Эрланду. Так давно, что в памяти всплывала только растрепанная рыжая копна и мелькавшие под великоватой рубашонкой ноги — бледные, худые и без единого живого места. Он сам наносил мазь на синяки и порезы, потому что она разрешала, и ей позволял делать то же — после одной драки ей пришлось ухаживать за его подбитым глазом. Она говорила, что кошек нужно ловить, дабы стать такими же ловкими и быстрыми. Пытаясь спастись от поминутно накатывавшего отчаяния, они вдвоем гонялись за пушистыми обитателями мрачных стен — соревновались с осторожными охотниками в скорости броска, вытягивали котят из маленьких норок, приглаживая расцарапанными в кровь пальцами мягкую шерсть, боролись с драчливыми и агрессивными одноухими разбойниками. Но под конец всегда отпускали. Если чародеям хватало совести и самообладания на то, чтобы мучить детей на операционном столе до смерти и выбрасывать негодный материал, Эрланд ни разу не испытал желания свернуть пойманному коту шею. Даже из любопытства.       Что должно было произойти между детьми, оказавшимися в гуще изменений — в своих душах и в своих телах? Им было почти по тринадцать. Или по четырнадцать? Испытания продолжались, кладбище во внутреннем дворе Риссберга росло, а они все больше привязывались друг к другу — это была роковая ошибка, но даже если бы Эрланд знал о ней в тот миг, он не сделал бы ничего, чтобы её исправить. Напасть заключалась в другом. Его начинало интересовать её тело. Ягода больше не могла просто так садиться к нему на колени, чтобы заняться полученным порезом, а от её детских поцелуев предательски горели щеки.       Женщины — другие, это Эрланд помнил с детства, из разговоров знакомых моряков. Женщины сложны в понимании и не знают, что им нужно, пока не попробуют. Ягодка, как он и думал, тоже не знала — может быть, поэтому она так легко придвинулась к нему поближе на соломенной лежанке в одну из холодных ночей. Ржавые отросшие кудри щекотали подбородок и какой-то нездоровый жар в её теле, замеченный им уже тогда, согрели его лучше любого одеяла. Она нравилась ему — маленькая, худенькая и легкая, как пёрышко. Они не сделали тогда ничего непотребного — чувствовали, что хотелось, но не понимали, как именно. А потом она умерла и он на несколько дней забыл, как говорить. Осталось только движение — вперёд и никуда более.       Гезрас был похож на неё, до безумия похож — и это всё усугубляло. Их совместная зимовка рисковала превратиться в погоню за утраченным образом. За теплом, которое он когда держал в руках, но оно лопнуло, как мыльный пузырь.       Эрланд скользнул по нему взглядом — стойка полубоком, узкие бедра и плечи, неулыбчивый рот с мелкими зубами и бледная тонкая кожа. Он казался болезненным и слабым, однако первое впечатление опасно — особенно против того, кто способен разрубить тебя одним ударом от плеча до пояса, а ты и моргнуть не успеешь. Грифон не вёлся на эту обманчивую хрупкость.       — Будешь солёную рыбу? — спросил он. Время близилось к ужину.       — Сейчас бы крабового мяса, — протянул Гезрас, совсем ни на что не намекая.       — Придётся ждать до утра, если они еще в море, — предупредил Эрланд.       — Не страшно.       Он покинул Каэр Серен, в одиночку, по укромной, засыпанной белыми камешке тропке спустившись вниз, к скалистому берегу. Холодные ветра здесь становились совсем невыносимыми, резали щеки и пробирались под плащ, но Эрланд шёл уверенно им навстречу, вдыхая морозный воздух. В гроте поблизости они обыкновенно прятали лодки, на которых плавали к другим кораблям торговать — там же, среди полусгнивших снастей, нашлись крабовые ловушки, потемневшие от налипшей на них грязи. Теперь — немного тухлятины. Она должна была заставить крабов выбраться со дна. Нескольких выброшенных рыбёшек было достаточно. В колючем полумраке, воткнув факел в щель между камней, он методично размещал ловушки, не обращая внимания на боль в потрескавшихся губах. Крепость громадой нависала над ним, шумели сосны, покрывшие утесы хвойным ковром. Всё это напоминало ему о доме, о Хиндарсфьялле, о своей родной деревне. О матери-копейщице, продавшей его Альзуру. Сколько он предложил ей? Достаточно, должно быть, чтобы долго возиться не пришлось.       Он разбил тонкую корку льда и расставил ловушки вдоль берега, дрогнув и выругавшись, когда руки обожгло холодной волной. Эрланд отступил назад, рассматривая масляно-черную гладь моря.       Интересно, выживи Ягода — приняла бы она его взгляды на ведьмачье ремесло, осталась бы с ним? Следовала бы она рыцарским добродетелям, как и он? А может быть, что-то поменялось бы с течением времени — она ожесточилась бы, как и он, ушла в себя. Ничего не осталось бы в ней от той девочки, бегавшей по стенам Риссберга.       Ягодка. Ягодка…       Ему нужна была Белая Чайка — всего пара глотков, которых будет достаточно для того, чтобы уснуть и не видеть ничего. Он радовался черноте и пустоте своих снов.       Ты пьёшь Белую Чайку по вечерам, птенчик.       Ты пьёшь её, чтобы сбежать. Ты сражаешься и убиваешь опасных чудовищ, зарабатывая репутацию и уважение своей школе, но так боишься призрака рыжей девчонки. И, возможно, боишься того, кто на неё похож.       Он вернулся в замок и опустил за собой лязгающую решётку. Оставалось дожидаться утра и, возможно, им еще повезёт напоследок поесть чего-нибудь повкуснее вяленой трески. Эрланд на ходу стянул с себя плащ, с пол которого капала соленая вода, и зашел в большой зал. Стояла такая тишина, что эхо собственных шагов казалось непозволительно громким. Пахло засушенными травами и по стенам нехотя расползалось долгожданное тепло от весело потрескивавшего очага, к которому он тут же приблизился, протягивая побелевшие руки с онемевшими от холода пальцами. Эрланд прислушивался, но не мог уловить ничего — ни дыхания, ни мягких шагов, ни шороха страниц. Гезраса здесь не было.       На кухне тоже оказалось пусто. Он снял с полки небольшой горшочек, приоткрыл крышечку — нетронутый орех, завернутый в гладкие листья бетеля, остался на месте.       — Гезрас?       Кот не отзывался.       Эрланд слышал лишь потрескивание горящих поленьев. Близилась полночь и ветра становились всё злее — их вой под крышей звучал всё более угрожающе и одновременно печальнее. Незанятые братьями лежанки напоминали о том, как они роптали, будучи против зимовки Гезраса в этих стенах. Но он единственный откликнулся на приглашение. Должно же это было о чем-то говорить — о чем-то, чего сам Грифон объяснить был не в силах. Он повертел в пальцах бетель, но, скривившись, вернул горшочек на место.       У них еще оставались яблоки — немного, всего пара бочек с кораблей. Сморщенные, однако спелые и сладкие, последние в этом году. Эрланд подхватил яблочко и, надкусив, поднялся по широкой каменной лестнице в башню, где располагалась комната для гостей.       Внутри было натоплено — так, что когда он отворил дверь, ему в лицо ударило порывом теплого, почти горячего воздуха. Красноватый свет разливался по стенам и полу, выхватывая из темноты нехитрую обстановку, главными предметами которой были огромная постель да пара потрепанных, едва выцветших гобеленов. Огромной кровать была потому, что в ней умещалось как минимум две-три простых ведьмачьих лежанки из шкур и соломы — в пуховом матрасе и подушках можно было утонуть, а гора одеял согревала даже в такие дни, когда не спасал огонь. Мало кому довелось здесь пожить, да и тех Эрланд не слишком уж запоминал. От них не осталось ни единой вещички, ни единого знака, что они когда-то были здесь — хоть бы трещинкой на стене отметились. Но нет. Лишь нехитрые пожитки Кота занимали уголок комнаты — приставленные к стене мечи с волнообразным лезвием, потрепанный плащ и вещевой мешок. Первым, что вынул оттуда Гезрас, проехав под поднявшейся решёткой, был бетель. Опасное, губительное зелье.       Его фантомный, островатый запах витал в комнате — похожий на смесь обычных специй и всё же не совсем такой. Что же он напоминал?       Курения, вспомнилось ему. Совсем как в святилище Фрейи. Удушливые ароматы, сладковатые, с оседающим на губах дымком, который хорошо было слизывать, словно смакуешь конфету. Пучки зажигали на торжествах в честь богов и на свадьбах. Его наивный детский разум не раз представлял, как они с Ягодкой будут целовать друг друга, пока над их головами держат зажженные травы. А другая его часть, тогда еще только проклюнувшаяся, уже осознавала, что этого никогда не будет. Он носил ей холодную воду — в последние дни ей всё сильнее хотелось пить, а от еды воротило. Её прежде притягательная стройность и худоба ныне казались болезненными, но не отвращали. Ей всё еще нужно было есть таинственные маслянистые грибочки, которыми их пичкали чародеи — если бы можно было, Эрланд умял бы целую бочку этой дряни, чтобы Ягоде не пришлось мучиться.       Теперь всё неуловимо изменилось. Вместо холодного и жесткого ложа были перины, а на них лежала вовсе не больная девочка. Он видел бледную, узкую спину среди одеял и подушек. Рыжие волосы не путались, короткие и жесткие, заметные на фоне всего остального. Гезрас был огоньком, дремавшим в полумраке и тепле — он спал на животе, тонкая рука с отросшими ногтями свесилась вниз. И вновь в этом юрком, маленьком теле Эрланду почудилась обманчивая слабость — хоть он и знал, что ошибается и ошибка эта может стоить жизни, но думать иначе было невозможно. Вместо его ладони он видел её ладонь, его волосы были её волосами, а об острые скулы хотелось поранить пальцы. Как легко порой люди рассуждали о возможности отринуть прошлое и жить чем-то новым — и сколь непосильной задачей это было для Грифона. Ему бы похоронить её окончательно, и всё же…       Всё же…       Он шёл на риск, даже просто приближаясь к спящему Коту, и чем ближе Эрланд подходил к нему, тем явственнее различал беспокойный шорох. Гезрас дрожал и шептал что-то сквозь сон. Его дыхание сорвалось, как после долгого бега, длинные пальцы шкрябали по простыням — он словно дрался с кем-то, яростно раздирая когтями врага, зашипел, начав путаться в одеялах. Он перевернулся на спину. Лицо его было в холодном поту. Так Ягодка металась в предсмертной лихорадке.       Внезапное раздражение обожгло изнутри. Ягода, Ягода, Ягода… Почему всегда и везде есть она? Почему нельзя просто забыть? Ему хотелось взвыть от бессилия и от неожиданного ощущения гусиной кожи, выступившей на руках.       Словно очарованный, он подступил ближе, наклонился, запуская пальцы в рыжую копну — да, вот оно, то блаженство, по которому он давно скучал. Вот она рядом, она всего лишь спит и тело её не холодное, живое, и он прижмётся к нему, как в тот раз, их первый раз, когда они изучали друг друга пальцами. Он коснулся её острых маленьких грудей и почувствовал жар, какого почти никогда прежде не испытывал. Она тихо смеялась, и смех этот походил на звон десятков маленьких серебряных колокольчиков. Прижмись ко мне крепче, сказала она, и он инстинктивно понял, как именно нужно это сделать. Пережитые потрясения не позволяли им довести всё до конца, но нынче Эрланд знал, о чем она думала тогда. Эта плоть, говорили её ореховые глаза, эта упругость и эта молодость — для тебя. Для тебя одного, ибо не осталось у меня в этом замке и в этом мире человека более близкого. Сейчас нельзя, но потом, через два или три года, когда угодно, когда мы будем свободны — я сделаю тебе подарок, которого ты так ждёшь.       В его мыслях эти жесткие, словно проволока, огненные волосы принадлежали Ягодке — на деле же он вздумал дотронуться до бестии. Бесцеремонное прикосновение разбудило её. Перед глазами Эрланда сверкнуло что-то блестящее, смертоносное — он знал, что не вынет мечей, потому что оставил их внизу. А даже если бы они у него были — успел бы отразить удар? Длинный кинжал угрожающе свистнул в воздухе, занесенный вверх, в глазах с вертикальным зрачком читалась сплошная пустота — Гезрас не слышал его и сам Эрланд не мог различить сквозь шум в висках собственных слов. Кот повалил его мощным толчком на перины, забираясь сверху — его вес был почти неощутимым. Остриё кинжала слабой болью впилось в кожу, поранив щеку, и придвинулось к не дрожащему веку. Близко. Так близко, что если бы он вздумал неосторожно моргнуть, почувствовал бы холодную сталь ресницами.       — Нравятся полукровки?       Об одном он всегда забывал — об островатых кончиках его ушей. У Ягоды таких никогда не было.       Наваждение отступило.       — Какая разница?       Для кого-то, может быть, её и не существовало, но для таких, как Кот, она была вечным напоминанием о собственном уродстве. Гезрас стал ведьмаком не потому, что родная мать продала его за горсть монет, которой хватило бы, чтобы прокормить остальных. Его продали чародеям из-за крови. Как ни старайся, в этом предательстве не найти благородных побуждений, да и не очень-то это было необходимо в тот миг. Дыхание смерти подступило совсем близко. Кто знает, что происходит в головах у этих Котов? Что происходит в голове конкретно у этого, вдавливающего лезвие ему в скулу.       Нравятся полукровки? Не имеет значения.       — Зачем тогда прикасался?       Похоже на слабое место, по которому в случае чего можно ударить, но ликования в душе у Эрланда не поднялось. Повезло, мысленно сказал он самому себе.       Можно подумать, хмыкнул он неслышно, тобой интересовались исключительно из-за каких-то своих извращенных пристрастий. Полуэльфы и квартероны всеми без исключения воспринимались как уроды, но ведь находились и те, кого привлекала сама возможность попробовать что-нибудь новенькое. Экзотичное.       — Хотел разбудить тебя.       По взгляду Гезраса было ясно, что он ни капли не поверил в эту ложь. Эрланд на неё тоже бы не повёлся.       Однако и правду следовало утаить. Он ни с кем не хотел делиться остатками воспоминаний — даже с тем, кто ненадолго возвращал в них прежние краски.       — Врёшь, — сказал спокойно Кот, откидываясь на пуховый матрас. — И притом скверно. Рыцарский кодекс мешает тебе признаться в том, чего ты хочешь, или, может, твоя совесть? Первое можно спалить дотла, а вот со вторым помочь не смогу.       — Что ты можешь знать? — вновь ощетинился он.       Гезрас довольно блеснул глазами, разглаживая одеяло.       — Всё.       — Нахваливаешь себя, Кот. Ну прямо миленькая вещичка, полезная да красивая — интересно, сколько за неё дадут?       Во взгляде его зажглась черная злоба, он разом подобрался, точно приготовившись атаковать.       — Не я, — Эрланд усмехнулся, — днями и ночами крадусь за спиной, как враг, ищущий стычки. Так, может, дело в тебе?       Почти догоревшая свеча капала шипящим воском на стол. Ночной мрак вокруг сгустился — казалось, увидеть можно было лишь то, что оказалось на расстоянии вытянутой руки. Гезрас, похоже, все-таки нашёл в его словах что-то, имеющее смысл. Он откинул с себя одеяло. Кинжал выглядывал из-под горы подушек, служа явственным напоминанием о том, что стычка еще не закончилась и пускай Эрланд почти покинул чужую территорию, ничто не помешает её хозяину при удобном случае напасть. Бледная кожа натянулась на острых коленях — он подался ближе, ложась на живот, и приподнял ноги, скрестив лодыжки. Легко, мягко, почти грациозно. Мало кто, однако, успевал до гибели разглядеть таившуюся за красотой смерть.       И всё же это была красота.       — Раздевайся.       Этого предложения он не ждал. Что-то неприятно заскребло изнутри, в груди.       — Не хочу, — ответил он.       — Лжёшь, — просто констатировал факт Гезрас. — Знаю, рыцарство и благородство, но хоть святошу из себя не строй.       — А ты — змея-искусителя.       — Да где же я тебя искушаю? — усмехнулся тот. — На нелюдей у многих фитиль искрится — не ты первый, не ты последний. В крепости холодно, птенчик, зажги ты хоть сотню каминов. Женщин здесь нет, а друг об друга согреться не зазорно.       И невозможно было сказать точно, издевался или предлагал всерьез, а еще злость брала — Коту-то невдомёк было, что творилось в душе у Грифона, что возрождалось и вновь сгорало в пепел, подобно фениксу, когда он скользил взглядом по рыжим волосам и лицу. Кот видел похоть человечишки — более сильного, выносливого, с вертикальными щелями вместо зрачков, но с теми же пороками. Эрланд видел ожившее воспоминание. Ягодку.       Боги, как же он устал.       — Спи.       И вышел из комнаты, хлопнув тяжелой дверью, не пропускавшей сквозняк из коридоров.       Дни стали идти медленно, пошёл снег — он засыпал стены, внутренний двор, лёг на крыши башен белым ковром. Закончилась пора нежного крабового мяса. Зима вступила в свои права. Кот тоже будто бы присмирел — стал больше спать, в кухню спускался за треской и хлебом, но с Грифоном не разговаривал. Они жили так, как подобало в таких случаях — Гезрас со своим уставом в чужой монастырь не совался, а Эрланд терпел его присутствие на правах гостя. Морозы крепчали, однако никто больше не предлагал ему согреться особым способом — он сидел, нахохлившись, у очага, и мечтал о тёплой медвежьей шкуре на плечи.       В один из снежных вечеров он услышал за спиной знакомые тихие шаги.       — Ты еще пьёшь Белую Чайку, птенчик?       А зачем спрашивал, если прекрасно знал ответ?       — Что, бетель кончился? — спросил Эрланд. Первый разговор за пару недель — недолго же они продержались, однако. Тянулись друг к другу, как два побега, рискующих сплестись и застыть вместе — каждый со своими воспоминаниями, каждый со своей затаённой болью. Нас связывают страдания, говаривал он порой себе самому и братьям. У Котов, считай, эти страдания усилены многократно — спасибо мутациям.       — Не помогает, — ответил Гезрас. Он подошёл поближе, глядя на огонь.       — Тогда и Чайка не поможет. У них эффект почти на одном уровне, лишь с парой отличий.       — Налей.       Он не стал упрямиться и отговаривать, лишь придвинул к себе поближе деревянную кружку, наполняя её снадобьем из кувшина. Гезрас, не благодаря, сделал пару глотков.       — Кто такая Ягода? — спросил он.       Вопрос, словно выпущенная стрела, впился ему в спину, куда-то между лопаток, по телу побежали мурашки.       — Откуда знаешь?       — Гуляя по ночам, многое можно услышать. В стенах достаточно голосов — некоторые тихие, а некоторые громкие.       — И мой голос ты тоже слышал?       — Не голос, — Гезрас качнул головой. — Крик.       Эрланд ему не верил. Отодвинувшись, чтобы дать место у огня, он завернулся в плащ, устало прикрыв глаза.       — Толку в этих разговорах нет. Что тебе за дело до того, кто она?       — Дела никакого, но говорить о чем-то нужно — иначе с ума сойдём здесь, птенчик. От одиночества и тишины, бывает, крыша начинает течь.       Не болтай лишнего, напомнил он сам себе. И сказал:       — Призрак прошлого. У тебя таких нет, Кот?       — Есть, — ответил Гезрас, снова пригубив Чайку. — Я убил их, но они приходят во снах, как настоящие. Тогда я убиваю их еще раз. А иногда мне не удаётся их перехитрить.       Худший кошмар — тот, в котором у поверженного тобой чудовища вдруг вырастает вторая голова, а затем и третья. В сказках монстры должны умирать и справедливость торжествовать, неустанно напоминаешь ты себе, и рубишь их мечом. Проигрываешь, потому что во снах у них куда больше власти над твоим незащищенным разумом.       Чайка размягчила его мозг — Эрланду ни о чем не хотелось думать, ничего не хотелось обсуждать. Он еще не дошёл до такого состояния, чтобы делиться сокровенным. Это была его личная боль, его длинный застарелый шрам, нывший в плохую погоду, как сейчас. Он слышал свист зимнего ветра снаружи. Мысли разлетались в голове, как стайка мелких птиц, а он и не пытался их вернуть и упорядочить хоть сколько-то. Уловил только, как заскрипела скамейка, освобождаясь от чужого веса. Гезрас уходил, прихватив с собой кружку с эликсиром — оставлял его наедине с самим собой, внутренним чутьём догадавшись, что большего не вытянет. И, кажется, хотелось что-то сказать ему, но всё желание разбивалось об один-единственный вопрос — зачем? Ближе им не стать, хотя…       Эрланд еще несколько минут сидел перед огнём, прежде чем подняться в башню, прислушиваясь к звукам метели.       — Кот? — негромко позвал он. Вышло даже немного забавно, с неуместной осторожностью и неуверенностью — словно он осмелился заглянуть в спальню к какой-нибудь знатной княжне. — Не спишь?       Гезрас не ответил. Тогда Эрланд прислушался к его дыханию — ни капли сонливости.       Он подошёл поближе, зашуршав сброшенным плащом, а потом грубой льняной рубахой. Стащил сапоги и забрался на перины, поймав себя на мысли, что чертовски давно не пробовал их. Плоть настолько привыкла к лежанке из шкур и соломы, что матрас казался нежным облаком. Огонь очага слепил глаза, а рыжие жесткие волосы в свете его отливали золотистым блеском. Близость чужого тела и осторожное соприкосновение не принесли того результата, что был в прошлый раз. Никто не опрокидывал Эрланда на спину в попытке заколоть кинжалом. Зато вьюга выла всё громче.       Эликсир всё еще обжигал холодом горло, но внутри растёкся блаженным теплом. Пора согреться друг об друга, подумал Грифон. Раз женщин не было, а жара огня не хватало — почему нет? Почему бы не попытаться? Он не давал обещаний хладному детскому трупику с ржавыми прядями на макушке, не давал клятв на могилке, не навещал, чтобы положить цветов. Он понял бы, преследуй его Ягода по этой причине — потому что он что-то ей посулил. Однако это было не так. Уходи, подумал он, стиснув зубы. Оставь. Забудь.       Эрланд приоткрыл глаза — он лежал, прижавшись к Гезрасу со спины и накрыв рукой его оголённый бок. Он спал без одежды. Всегда.       — Согреем друг друга.       Ни звука.       Взгляд соскользнул с волос ниже, к острому белому плечу с красовавшимся на нём длинным кривым рубцом. Словно от меча. Грифон дотронулся до него сухой ладонью.       Со спины Гезрас еще больше походил на неё. Словно она, натянув чужую личину на себя, отказывалась покидать Эрланда. Не в силах противиться, он обхватил тело, зажмурившись и заключив в отчаянно крепкие объятия — так, что, наверное, затрещали кости.       — Ягода…       Эликсир отгонял только воспоминания. А призрак всегда был рядом с ним.