Стеклянное небо

Говорят, на Арканисе не проходит и дня без холодных дождей. Его почти настороженно ожидают, ждут с былым равнодушием, но все равно удивляются, когда тот резко, будто выбиваясь из привычного графика, падает на их головы с пепельно-серого неба, когда неукротимо начинает барабанить в стены, бить в их крыши. Говорят, здания в это время утопают в непроглядном и густом тумане, что уходит долго, неторопливо, изо всех сил цепляясь подолами за углы. А после дождя, потемневшие от влаги, дома вдруг зыбко вырисовываются перед глазами еще до того, как утихает шум от падающих на землю капель, еще до того, как замолчат отголоски пробирающих до костей ветров. Говорят, здесь всегда сыро, а оттого — промозгло до дрожи, здесь всегда витает запах разбухшей мокрой почвы, в которой растения заживо сгнивают, захлебнувшись избытком влаги. Не все из этого ложь, но и не все из этого правда. Хакс лишь помнит, что дождь был часто. Отвратительно часто. Воспоминания из его детства изрыты пустыми провалами, размыты, словно превращенный в грязь после только что прошедшего ливня сыпучий песок. Из этих мелькающих в голове неясных образов он вычленяет лишь ритмичные удары в окна — слышимые словно издали и сливающиеся в беспрестанно теряющийся на фоне тихий рокот — ощущение прилипающих в телу мокрых одежд, ощущение крупных и неловких капель, щекотливо перебирающихся с воротника на уязвимо оголенную шею. И чувство одиночества, что бывало столь сильным лишь в те моменты. Уныние, необъяснимое в том юном возрасте уныние… Все это было в прошлом. Тело Рена рядом до сих пор горячее, даже под промокшим насквозь дублетом. Хакс уже не помнит, зачем решил пригласить его на Арканис. Только чувствует — так было надо. Чувствует, что хотел этого — чтобы Рен увидел то, что так часто видел он сам. И сейчас, позволяя дождю обрушиваться на их головы светло-серым косым потоком, вдруг понимает, что впервые в его жизни этот дождь не вызывал тоску. Не говорил колко «ты стоишь подо мной один, совсем один». Дождь впервые не казался таким холодным, таким леденящим. Наверное, Хакс лишь отчаянно хотел переписать моменты из далекого и полузабытого детства. Они не говорят ни слова. Кайло лишь удивленно хмыкнул, когда почувствовал первые упавшие на плечи капли, но не двинулся с места. Так и остался стоять рядом, почти соприкасаясь с ним плечом — а потом вдруг поднял голову, позволил соскользнуть с нее капюшону, и невозмутимо обнажил лицо перед возвышающимся бледным небом, подобно тому, как подставляют лицо греющим лучам солнца, упиваясь их ласковым жаром. Хакс медленно закрыл глаза, и сделал то же самое. Арканис вновь завладел им, как и когда-то раньше: в самом начале был звук, нескончаемое, казалось, и беспрестанное эхо падения капель, только потом — холодные и орошающие брызги, от которых резко, остро вспыхивает кожа. Запах озона проникает в нос. Тут же намокли волосы, стремительно пропитался и потемнел китель, уставная рубашка под ней незамедлительно облепила тело. Стылая вода, медленно стекая по лицу вниз, слабо щекотала кожу. Это вызвало на лице Хакса едва заметную улыбку — возможно, его первую на этой планете. Раньше даже кровь его под этим дождем холодела, а вдоль линии позвонков струилась бессильная, глубокая злоба — на себя, на эту вечную непогоду, на весь мир. Но не сейчас, не сегодня, не в эту минуту. В его груди зрело необъяснимое прежде чувство. Быть может, смирение. Спокойствие, безмятежность. Тепло рядом давало забыть обо всем, о чем пытался напомнить дождь — сейчас были только он, Рен и нависший над ними тусклый небосвод. Говорят, на Арканисе стеклянное небо. Прозрачное и гладкое, без изъянов, без облаков. Не иначе, как ровная и водная гладь, внезапно оказавшаяся над головами, вместо того, чтобы быть распростертым у ног. Говорят, блеск косо рубящего воздух водного потока схож с отблеском света, небрежно падающего на тонкий пласт стекла. И небо это, словно кропотливо подбирая редкие солнечные блики, изредка светлело, теряя привычную серость. Говорят, небо на Арканисе все же может быть разным — темным и сгущающимся, точно готовясь к грозе, ясным и бездонным, точно освещенное знойным солнцем. Но чаще оно было именно таким — похожим на бездушное стекло. Говорят, поднимешь голову в один момент — смутно увидишь собственное отражение сверху. Неровными фрагментами, будто криво сложенный паззл. И сейчас, возможно, Хакс впервые увидел бы в этом отражении не только себя одного. Увидел бы их двоих — себя и Кайло — стоящих рядом и промокших насквозь. Ведь сейчас были только он, Рен и нависшее над ними стеклянное небо. И ничего больше не имело значения.