То, чего ты не помнишь

      Небо переливалось из насыщенного синего в кричаще-алый, напоминая о наступлении вечера. Разбросанные на потрескавшейся от жары и продолжительной засухи земле предметы приобрели нежно-розовый окрас, неторопливо перекатывались, поддаваясь каждому движению шаловливого ветра.       Никто не замечал этого.       В лагере проходила очередная ежедневная проверка: все «жители» выстраивались в ряд и по очереди прикладывали ладонь к протянутому не слишком-то вежливым надзирателем устройству. Зелёное свечение означало, что всё в порядке, красное…       Сканер как раз озарился красным. Менее красным, нежели небо над головой, но определённо красным — этот цвет было ни с чем не перепутать.       И до того, как испуганная девушка с номером тысяча девять на футболке успела сделать хоть шаг, двое роботов в белых накидках схватили её под руки и потащили прочь. К выходу. Вся территория лагеря представляла собой не слишком просторную поляну, со всех сторон ограждённую от внешнего мира куполом и неестественно зелёным лесом. Куда уводили заражённых? Кто знает.       По крайней мере, подобное нельзя было ни у кого спрашивать.       Очередь дошла и до него. Привычно протянутая рука с (как и всегда) перебинтованным запястьем — снова перестарались с количеством введённого препарата. — Ты когда-нибудь предстанешь полностью здоровым? — в раздражении надзирателя, за его ничего не выражающим светоотражающим шлемом, послышалось что-то странное.       В ответ парень только пожал плечами.       Сканер пискнул, демонстрируя зелёное свечение, и надзиратель двинулся дальше. За ним следовали безмолвные машины. Ими тоже управляли люди, при этом находящиеся в безопасном и спокойном месте — так нечестно было, что именно они отбирали у лагеря которую по счёту жертву…       Пусть проверка и закончилась, шанс полюбоваться небом тоже был упущен: мир постепенно погружался в вязкую темноту. Окружающие его члены группы с номерами на спинах молча расходились. Им давно было плевать, кого забирают и почему, ведь лекарство превращало людей в послушных и крайне верных подопытных свинок. И пусть о принципе действия сканера парень догадывался лишь отдалённо, мог сказать наверняка: это устройство определяет выделяющихся.       Стоило кому-то поиграть в восстание, высказать несколько лишних слов или проявить интерес — прибор пищал, человека выводили прочь. И всё. Надзиратели ничего не говорили, а задать вопрос означало признать: вот он я, необычный, берите меня и терзайте, сколько потребуется!       Не хотелось в итоге просто стать ещё одной единицей в наполовину бесконечном числе жертв. — Всем собраться на ужин! — чересчур бодрый женский голос, пропущенный сквозь усилитель, означал лишь то, что вскоре и повара заберут на противоположную сторону.       Парень едва вздохнул.       Перед тем, как отправиться в общую столовую, он чуть приблизился к выходу, куда обычно выталкивали «отличающихся». Самые обыкновенные ворота, никакой охраны… Значит и пройти не так-то просто.       Но для чего ему выбираться из места, где размеренная жизнь хотя бы на ближайший год обеспечена всем необходимым?       За ужином унылые сокамерники-собратья слушали включённую поваром мелодию. Девушка решила окончательно добиться собственного исключения… Особенно если вспомнить, что в качестве эксперимента с ними на неделю остался тот самый бессменный надзиратель в белом костюме.       Он тоже заявился на ужин. Без своего светоотражающего шлема и перчаток незнакомец уже не походил на инопланетянина. Его внимательные глаза наблюдали… Изучали каждого. А подопытные с едва заметным интересом разглядывали какие-то значки на одежде (боевые трофеи, что ли) и длинные волосы. — Как тебе ужин? — незнакомец со стуком поставил на стол поднос с едой.       Вопрос был явно риторическим, поскольку подавали здесь одно и то же. Ежедневно. Не считая прекрасных визуальных эффектов, вкус блюд никак не отличался, приемлемой казалась лишь вода. У неё хотя бы сохранялись привкусы.       Не дождавшись ответа, надзиратель принялся ковырять свою порцию. Казалось, он чуть пошатывался в ритм включённой поварихой песни, остальные внезапно тоже потянулись шевелиться, словно дождевые черви в грозу, стараясь успевать за ловкими и умелыми движениями. Выходило плохо. — Да, у кого-то уже есть билет обратно, — фыркнул незнакомец.       Обратно?       Пусть парень не сказал ни слова, его глаза явно выдали интерес… Надзиратель наклонился ближе, словно намереваясь коснуться чужого лба своим.       Немного резкое движение назад — подопытный неловко отстранился. Теперь в его взгляде проскальзывал страх, перемешанный с удивлением: те, кто наблюдал за лагерем, по мнению самого парня, не должны были контактировать с жителями, а этот человек раз за разом нарушал все негласные правила.       Оставалось только поспешно справиться с почти безвкусной едой и ринуться прочь, пока человеку в белом не придёт ещё какая-нибудь гениальная мысль.       Раздвижные двери выпустили его наружу.       В пределах лагеря почти не было растений. Все они жили исключительно за гранью защитной плёнки или стекла — коснуться странной «субстанции» не выходило. Быть может, по ту сторону жизнь намного лучше, чем ежедневные попытки незнакомцев, управляющих роботами-докторами, что-то сотворить с телами заключённых здесь?       Неторопливая ночь вынудила отложить проблемы в долгий ящик, растянуться на полу своей небольшой палатки и тут же провалиться в сон без сновидений.       Будили их рано.       Ещё до того, как полноценно взойдёт солнце, все жертвы уже должны были поесть и выстроиться для проверки. Плевать, что полноценный тест проходил только вечером… С утра всё равно почти не находили «подходящих» или «неподходящих» неизвестным критериям жертв.       После собрания начинались процедуры. Разного характера, всё зависело от порядкового номера жертвы и сегодняшнего настроения робота.       Номер шестьсот двадцать один — а именно такое число красовалось на всей одежде парня с перебинтованными запястьями — всегда получал исключительно препараты. Ему почти не проводили психологических тестов, на которые жаловались временные соседи. Одни лекарства…       Доктор кивнул, что означало свободу на сегодня.       Парень сел на твёрдой кушетке, невольно поморщившись от неприятного ощущения переливающейся внутри жидкости, скользнул босыми ногами на пол. Прихватив одежду, он выскользнул из приёмной. Ноги шлёпали по чисто вымытому полу, приятный на ощупь солнечный свет согревал бледную кожу, на которой яркими пятнами «светились» следы прикосновений.       Неловкий кашель заставил двадцать первого обернуться. У стены медицинского комплекса стоял надзиратель и курил; дым тонкой струйкой взмывал в небо, проходя сквозь защитный купол. Постоянным жителям лагеря не позволялась такая роскошь, но, видимо, для живущих по ту сторону это было в порядке вещей. — Может… — незнакомец потушил сигарету, заметив, как поморщился парень, стоило ему вдохнуть немного дыма. — Оденешься?       Порыв прохладного ветра растрепал короткие волосы, словно бы унося прочь все незначительные переживания и размышления. Только откуда подобным взяться взаперти?       Перебирая память от корки до корки, можно было убедиться, что помнит он далеко не всё.       Только последние месяцы выделялись яркими пятнами бессмысленной комбинации цветов: опыты, мгновения отдыха, снова опыты. Более далёкая память подсказывала, что эксперименты не положено ставить на человеческих существах, но… стал бы кто её слушать? Даже сам «владелец» относился к мысли скептически: чересчур бредово она звучала.       Среди всех этих разношёрстных идей шестьсот двадцать первый и не заметил, что оставил вопрос незнакомца без вразумительного ответа. А тот, словно бы не смущённый этим, сунул куда-то окурок и, отобрав из рук одежду, принялся одевать парня.       Его ладони были без перчаток, а потому каждое случайное прикосновение пальцев к коже словно пронзало тело крошечным электрическим разрядом. Подобного он… не испытывал. Все эти тесты, порой болезненные, никогда не приносили чего-то вроде странного желания коснуться человека напротив. Быть может, и это являлось частью какой-то проверки? — Ты такой дикий, — надзиратель улыбнулся, закончив с рубашкой и протягивая подопытному штаны.       Его голос, наполненный теплом, будто напоминал о чём-то. Хотелось произнести что-то в ответ. Несколько ободряющих слов, которые были бы понятны только этому человеку, особенных фраз или полунамёков… В итоге двадцать первый только взялся натягивать штаны. — Хватит прохлаждаться, я же сказал тебе отнести партию на анализ! — раздражённый человек (людей здесь вообще можно было по пальцам пересчитать, но именно поэтому их голоса так отличались от искусственных) вынырнул из того же коридора, откуда пришёл парень.       Его белый халат поверх чёрного костюма смотрелся нелепо, странно и отвратительно неуместно. При виде подопытного мужчина замолк. Стоило ему разглядеть лицо — взглянул на надзирателя, как на сумасшедшего, твёрдо взял его под локоть и потащил внутрь. — Перестань, — он будто и не пытался утаить разговор от двадцать первого. Вернее… Его, скорее, воспринимали как часть интерьера. Это подходило ему: никаких лишних эмоций, дрожащих пальцев (почему-то казалось, что раньше они дрожали), бессонных ночей. — Он ничего не помнит. Что бы ты ему ни сказал, память не восстановится, это проверено тысячу раз. Думаешь, если бы вылечить было так просто… Они бы создавали лагеря?       Голоса смолкли.       Парень, оставшись наедине с самим собой, кое-как закончил процесс одевания. Он и правда действовал, словно машина: молча, делая собственные выводы, без эмоций. Опыты? В порядке вещей. Исчезновение знакомых? Не имеет значения, они всего лишь временные соседи.       Первым, что всколыхнуло его, были прикосновения. Когда руки с едва ощутимым привкусом никотина скользили по телу, то ли изучая, то ли играя, но уж точно не занимаясь тем, ради чего заявились.       До вечернего сбора оставалось ещё много времени, а потому подопытный вернулся в свою палатку и отключился, провалившись в очередной сон без сновидений. Его не слишком вежливо растолкали ближе к нужному времени. Ощутимо помятый парень выбрался из палатки, ожидая увидеть кого-то из старых знакомых, но перед ним сидел тот самый надзиратель.       На него смотрели отовсюду. Каждый, кто не спал (а спящих вежливо разбудили), наблюдал за тем, как человек в идеально белом костюме опускается в пыль, на колени, чтобы разбудить всего лишь какого-то подопытного. — В обществе подняли бы бунт, а они молча смотрят, — заметил незнакомец и улыбнулся. Снова. Ему, видимо, очень нравилось улыбаться, хотя подобным жители лагеря не баловались: «улыбашек» тут же забирали. — Не хочешь прогуляться?       Если надзиратель заговаривал с кем-то, обычно он отдавал приказ. В голове шестьсот двадцать первого с трудом укладывалось то, что человек, заведомо имеющий больше силы и власти, встал на колени и спрашивает разрешения.       Не сумасшедший ли он?       Парень встал на ноги, что, вероятно, было воспринято как согласие, поскольку незнакомец протянул руку, предлагая следовать рядом. — Ты ведь часто ходишь смотреть на закат. Здесь он и правда красивый.       Едва сжимая мягкую и очень хрупкую ладонь, запястье которой скрывал бинт, надзиратель шёл по тропинке, ведущей к самой границе защитного купола. К защите не могли подходить подопытные. По крайней мере, без сопровождающего им никогда не разрешали наведываться к загадочной стене. А так как этих самых «сопровождающих» в лагере никогда не было…       Двадцать первый чуть заинтересованно поднял голову. Облака будто пожирали солнечный диск, постепенно присваивая его крайне яркое свечение. — Мы раньше часто любовались восходом солнца вместе, — тихо объяснил незнакомец. Он неловко накручивал длинную прядь волос на пальцы. — Но здесь не бывает спокойных восходов этой популярной звезды, вот ты и выбрал вечер…       Требовалось что-то сказать.       В этот раз желание проявлялось более ярко и уже достаточно чётко, словно обязанность отвечать на подобную откровенность была вшита в кожу парня.       Он так и не заговорил, но мягко сжал руку, в ответ на что заполучил идентичный жест. — Расскажите, что происходит, — внезапно попросил двадцать первый. — Мне стоит Вас опасаться?       Звук собственного голоса оказался каким-то глухим и отчего-то более нежным, нежели предполагал парень. В лагере не было нужды в словах… И с надзирателем он заговорил едва ли не впервые с тех пор, как тот раз за разом первым начинал беседу. Быть может, повлияли прикосновения, усталость или невероятный закат, но… В итоге (двадцать первый был в этом уверен) он окажется за пределами лагеря.       Надзиратель, явно воодушевившись, притащил два ящика, бросил поверх старые одеяла, валявшиеся на земле до этого дня. Парни безмолвно устроились на коробках. — Дело в том, что… Даже не знаю, с чего начать, — незнакомец неловко улыбнулся.       Сглотнув накопившуюся во рту слюну, подопытный тихо спросил: — Что находится за пределами этого места?       На мгновение незнакомец замолчал. Затем заговорил, явно торопясь, пока его решимость не сошла на нет. — Я покажу.       Он пододвинулся ближе, явно вторгаясь в личное пространство человека напротив, протянул руку и прижал лоб двадцать первого к своему. Хотелось задержать дыхание. Но затем, ещё до того, как парень успел претворить в жизнь это интуитивное желание, мир вокруг помутнел, расплываясь…       Серое небо.       Болезненно-серое, будто и его долго и со вкусом поили странными лекарствами, не позволяющими нормально спать. Пустынные улочки. Земля, перекопанная странными глубокими ямами — это место казалось знакомым, но вспомнить, где и когда это встречалось подопытному, запертому в стенах лагеря… Лживая память?       Когда-то высокие здания почти полностью развалились. Их унылые остатки-пни украшали всё свободное пространство. — Поэтому люди создали лагеря. Спасались от пугающей реальности, которая окружила со всех сторон и не позволяла вздохнуть… Но появилась другая проблема.       Надзиратель отстранился, и чудная картинка пропала. — Часть людей оказалась подвержена влиянию испарений механизма создания новой реальности. Они теряли всё. Память, желание жить, умение сочувствовать — превращались в эдакие бесчувственные сосуды на грани жизни и смерти. И… Чтобы хоть как-то поддерживать в них жизнь, внутри больших куполов создали меньшие, в одном из таких мы сейчас и находимся. — Вы знали меня раньше? — он и без того догадывался, что так и есть, ведь чужие пальцы нежно, но крепко сжимали его руки, не позволяя отодвинуться.       Незнакомец несколько раз кивнул.       Вероятно, ожидание сводило его с ума, раз уж покинул большой защитный купол и оказался здесь, среди «умалишённых»… Шестьсот двадцать первый облизал потрескавшиеся губы.       Каково было знакомому человеку наблюдать отсутствующее выражение лица, синяки, бинты и следы уколов? Ужасно. Настолько, что некто будто проник в грудную клетку и пальцами стискивает и без того болезненно сокращающееся сердце. — Простите, — парень посмотрел в блестящие странной надеждой глаза и всё-таки мягко отодвинулся. — Мне нужно идти на проверку.       Он кивнул, поднялся, более не поднимая взгляд на своего спутника, и двинулся обратно.       Надзиратель повернулся, глядя ему вслед. Ни прекрасный закат, ни компания старого знакомого — ничего действительно не помогало. Это тело всё равно оставалось просто бездушным сосудом. И пусть его внешность выглядела буквально так же, как и раньше, не считая болезненной бледности и неестественной худобы, от личности ничего не осталось.       В какие-то моменты казалось, что проблёскивает надежда, мелькают воспоминания… Но в итоге парень просто сбегал. Снова и снова. — Но ты же не собираешься сдаваться? — мужчина в том же белом халате отделился от стены. — Только идиот, зная обо всех рисках, устроится работать рядом со своим любимым. Ты снова убедился, что он уже не тот, но… Не чувствую я отчаяния. — А с чего бы ему взяться? — надзиратель улыбнулся. — Я не сдаюсь. — Выглядишь уставшим, — колко бросил наниматель. — Только самую малость. Высплюсь сегодня, если выйдет… Рядом с ним чересчур много воспоминаний и чувств из прошлого.       Наблюдать за хрупким телом любимого с каждым разом становилось всё сложнее и сложнее.       Вечернее построение. В этом лагере всегда было не так много лечащихся, как в других: то ли природа благотворно влияла, то ли препараты лучшего качества привозили. Шеренга выходила короткой. И потому справлялся надзиратель быстро, даже если учитывать мгновения, которые он всегда уделял своему больному жениху.       Они так и не решили вопрос со свадьбой. Церемонию откладывали, откладывали, и откладывали, а когда мир рухнул — и вовсе позабыли об этом. Никаких колец, клятв и даже совместная память постепенно растворялась во мраке общего отчаяния.       Лечащиеся уже расходились, а он всё стоял и смотрел на парня с номером шестьсот двадцать один. Неизлечимо больного… — Вы меня не отпустите? — тихим хриплым голосом спросил тот.       Пришлось выпустить ладонь, смириться с происходящим и снова отправляться в лабораторию. Он помогал с разработкой лекарства (в основном в качестве грузчика) и знал все подробности. И о том, что после потери памяти возможно вернуться к нормальной жизни, но… воспоминания не возвращаются. В старом теле оживает новая, не менее яркая личность, и если её сочтут безопасной — отправляют в мир. Вот и вся процедура проверки.       Медикаменты почти не помогали.       Конечно, их использовали, причём в полной мере, только вот ощутимого эффекта так и не добились. Этот метод применяли исключительно на тех пациентах, которых уже никак нельзя было вытащить другими средствами… И почему-то надзирателю «везло». — Снова отшили? — доктор тонко подмечал изменения в настроении работника.       Молча перетаскивая ящики с места на место, парень тяжело вздохнул. С самого начала он знал… Тот человек, который так ярко отпечатался в памяти, умер в миг, когда заразился.       Не следовало утешать себя ложными надеждами. — Он меня боится? — наконец не выдержал парень. — Скорее, не понимает. Для него весь мир — этот лагерь, остальные понятия сомнительны и почти не имеют смысла. Двадцать первый мог бы считать, что ты почему-то нарушаешь правила и пытаешься втянуть его в это… У него отлично получается сопереживать. Туго только с внешним выражением всех этих эмоций и мыслей. — Я могу забрать его?       Ящик с тихим звоном встал на пол, и доктор удивлённо взглянул в сторону своего помощника. — Мне приходилось видеть множество помешательств, но ты, мой друг, тот ещё случай. Нельзя забирать человека против его воли. Да и чего ты добьёшься, посадив его на цепь в другой клетке? — Хотя бы больше не будет экспериментов, — пробормотал он. — Номер шестьсот двадцать один всё равно за тобой не пойдёт, предложи ты ему хоть самолёт, хоть весь мир.       Но надзиратель уже не слушал.       Несмотря на то, что стояла ночь, он широким шагом пересекал небольшую площадь лагеря. Несколько лечащихся ещё бродили по территории, но, видимо, никому не мешали — вчера доктор при виде этого только неопределённо взмахнул рукой, что могло означать буквально что угодно.       Парень без труда отыскал нужную палатку, рывком откинул полог… Внутри никого не оказалось. Всё-таки милый мальчик был не просто «милым»: так просто покидать по ночам спальное место безынициативные жители попросту не смогли бы. Остановили бы себя собственными же доводами. (Или полным отсутствием мотивации.)       В темноте это место казалось ещё более жутким, нежели при свете дня. Молчаливые палатки, отчего-то напоминающие ящики в крематории, где надзирателю не раз приходилось бывать. Он провожал друзей. Родственников: родителей, сестру, двух братьев… Ненавидел себя и свою невосприимчивость к вирусу, причину которой никто так и не смог разузнать. Всё это время. И когда поначалу любимый чувствовал себя прекрасно, парень просто утопал в нём, в собственном ощущении счастья, которое развеяло нависшую тучу одиночества. Уместные шутки, нежные прикосновения и безудержный секс — у них было всё.       И тем больнее в один миг, проснувшись утром, было узнать, что и последний лучик солнца погас.       Он замедлил шаг. Граница купола находилась совсем близко, не хотелось врезаться в неё в темноте… Но прозрачной стены не оказалось. Крайне обеспокоенный, надзиратель ринулся вперёд, в темноту, ощущая, как хрустят под ногами еловые ветки — лес внешнего купола принял и беглеца, и того, кто следовал за ним.       Осознание пришло мгновенно. Небольшая полянка с озером, освещаемым луной… Они бывали там всего раз или два, ведь место располагалось далековато от дома.       У самой воды и правда виднелся силуэт. — Альнис! — имя сорвалось с губ само по себе. Их давно не использовали, отбросили, как ненужные элементы…       Он был так близко.       Расстояние сократилось до метра, уже можно было коснуться чужого тела, разглядывать его, мечтать о чём-то большем, предаваться воспоминаниям. Альнис внезапно сам вложил ладони в подрагивающие руки надзирателя. — Простите, — его взгляд скользнул вниз, к тёмно-зелёной траве, отсвечивающей в свете искусственной луны этого купола, — я ничего не помню. — Всё в порядке, — и тем не менее внутри всё сжалось. Столько воспоминаний и чудных моментов, общих и принадлежавших исключительно им двоим кануло в лету. — Нет… Нет, — обычно лицо любимого ничего не выражало, но сегодня он казался очень эмоциональным, пусть выражение и почти не изменялось: эффект достигался за счёт глаз. И сейчас они выглядели беспокойно. — У меня словно отняли что-то. Целый пласт воспоминаний, чувств и привычек, свойственных только мне, а взамен предложили какую-то глупую и абсолютно бессмысленную силу отключать приборы. Я мог в любой момент покинуть лагерь, но оставался там. Не знаю, почему. Быть может, знал, что Вы заявитесь и решите спасти меня…       Он попытался улыбнуться, копируя чужие движения. Вышло не очень, но при виде этого надзиратель задрожал ещё сильнее и неловко прижал к себе Альниса. От него пахло лекарствами, росой и лесом. Чистотой. Ничего человеческого, ничего знакомого, но так было даже лучше — воспоминания не тревожили и без того беспокойную душу надзирателя. — Ты же не принимал ничего? — резко отстранившись, парень взглянул на Альниса. — Ничего, кроме ежедневной нормы, — выдохнул, помедлив, тот. — Чёрт… — с облегчением произнёс надзиратель.       Не раз и не два очнувшиеся пытались «закончить с этим», как только оказывались на свободе. Они боялись мира. Пугались от мысли о том, что люди из прошлого, памяти о которых у них не осталось, чего-то требовали… И как ни странно, надзиратель вполне понимал это.       Он положил голову на плечо Альнису.       Тот, кажется, был совершенно не против: руки мягко прижали к себе надзирателя и осторожно поглаживали, будто бы изучая. Пусть и без памяти… Они всё ещё подходили друг другу.       Где-то вдалеке шумели люди: доктор собирал разбежавшихся пациентов, возвращал купол в работоспособное состояние… Их не искали. Вероятно, умудрённый жизненным опытом мужчина, который также потерял не одного человека из-за болезни, позволил себе «не замечать» отсутствие сотрудника и лечащегося.       Они лежали на траве. — Вы называли меня по имени, кажется… — Да, — тихо ответил надзиратель. — Альнис.       Мгновение парень с перебинтованными запястьями молчал, а затем тихо-тихо произнёс: — Миллу.       Несмотря на то, что все твердили о невозможности спасения и отсутствии лекарств…       Он помнил.       Помнил имя, которое сотни раз кричал, шептал и просто произносил, пока ещё оставался самим собой. И от мысли об этом на душе становилось тепло.