Дорогой папа.

Он по привычке накрывает на двоих. Две тарелки по разные стороны стола, две чашки (одна из которых ее), два комплекта столовых приборов и рождественский ужин, рассчитанный, естественно, на несколько персон. Отец просто не мог иначе. Если он готовил, то готовил так много, что остатки праздничного ужина служили основным источником питания еще неделю, а то и две. Сейчас, конечно, глупо готовить так много еды. Вики знает, что отец не осилит и большей части всего этого гастрономического великолепия, из-за чего большая часть приготовленного просто протухнет и усилия, приложенные к готовке, окажутся бесполезными. В чуть мутноватом оконном стекле папина фигура кажется одним большим размытым пятном. Вики приходится прижиматься совсем близко к оконному стеклу, чтобы хоть что-нибудь разглядеть. Да, чисто теоретически она может пройти в дом в качестве бестелесной сущности, но щемящее чувство внутри просто не дает этого сделать. Вики кажется, что стоит ей хоть немного, но сократить границу между собой и родителем, как весь этот мир рухнет. Почему именно рухнет? Вики не знает, поэтому приглядывается внимательнее, жадно ловя каждое движение папы. Человек по ту сторону окна кажется куда более медлительным, нежели подсказывает память. Он передвигается не особо быстро и чисто механически. Глаза его толком не видят, ведь ноги сами ведут его куда-то вперед. Крупные руки чуть дрожат от веса праздничной кастрюли. Там, наверняка, все еще бурлит недавно снятое жаркое. Сейчас Вики дух и плоти не имеет, но фантомный запах родного блюда доносится до нее даже так. Она почти физически ощущает это варево у себя где-то в районе живота. Желудок словно наполняется и тянет Вики вниз, куда-то к промерзшей земле. Папа особо не суетится, хотя праздник практически на носу. Людные улицы стихли, в многочисленных домах загорелись праздничные огни, пабы и прочие увеселительные заведения полны до отвала. Еще немного, еще чуть-чуть и торжество войдет в этот город в полной красе, давая начало новому календарному году. Вики смотрит-смотрит в мутноватое стекло и закусывает губу, ощущая себя еще той предательницей рода человеческого. Ей стыдно и совестно, хотя смерть, как показала практика, совершенно не ее вина, но даже так сердце болит до страшного сильно. Говорят, что время лечит и все такое, но ведь это неправда. Время не лечит. Оно просто дает возможность привыкнуть к чувству пустоты в груди и не более. Глупо говорить о лечении и исцелении, ведь они, по сути, миф, придуманный кем-то сверху для тех, кому просто не повезло родиться смертным человеком. Всего лишь. Когда ты идешь по пути демона, крайне трудно не понять столь очевидную вещь. Руки Вики сами сжимаются в кулаки и перед лицом ее встает лик Ребекки в золотых одеяниях. Вот же мерзость! Быть может, посмотри отец на кого-нибудь другого, а именно на кого-то менее амбициозного и более простого, то и история сложилась бы иначе? И он бы был не здесь, одинокий и несчастный, а в кругу большой любящей семьи, полный радости и веселья? Она старается представить его с кем-то другим. С кем-то более достойным и живым, но воображение работает плохо. Даже здесь и сейчас папа верен себе, верен дочери и верен, до болезненного безумия, давно почившей жене. Вики морщится. В ее голове снова всплывает мать в безупречно белых одеждах и с массивными золотыми крыльями за спиной. Ребекка, до абсурда красивая и почти не постаревшая, просто не достойна такой сильной любви. Да и сама Вики, чего греха таить, наверняка тоже еще то разочарование. Девушка косится на смолянисто-черные крылья за своей спиной и едва заметно прикусывает щеку, понимая, что сейчас отец не одобрил бы выбор дочери. Или, быть может…? Вики щурится вновь и усерднее всматривается вперед. Папа садится за свое место и приподнимает свою кружку, доверху наполненную покупным глинтвейном. Он никогда не умел варить этот напиток, а у Вики никогда не было на это времени. У нее всегда были дела. Съездить в город за подарками, дописать курсовую работу, сверить темы грядущих рефератов, исправить косяки в практической — и это только малая часть всего того, что обрушивалось на Уокер в преддверии праздников. Она никогда не успевала. Так и жили. Спешили, торопились и пили ужасный покупной глинтвейн, давая друг-другу пустые обещания приготовить нормальный, настоящий, вместе, в следующем году. Это даже стало некоторой традицией. Обещать то, что наверняка не исполнить. Черт, а ведь для всего этого нужна была только горсть продуктов и час-другой свободного времени! Как глупо! В глазах защипало и Вики вытерла выступившую слезу. Да, действительно, глупо и обидно. В Ангельско-демонической школе глинтвейн не подают. Там вообще напитки принципиально другие. Совершенно не похожие на человеческие, хотя что ангелы, что демоны от самих людей особо далеко не ушли, кто бы что не говорил. Быть может это именно их создали по подобию человека, а не наоборот? Было бы забавно. — Может ты все-таки заглянешь? — спрашивает Дино и все естество Вики напрягается. До этого она о нем даже не думала, хотя ангел был с ней с самого начала. Именно он рассказал Уокер о так называемом «праве посещения». Иногда непризнанным позволяют навещать семью в бестелесной форме. Небольшая, но все же возможность дается практически каждой душе, которой не повезло покинуть мир живых связи с тем или иным трагическим событием. Шанс один на миллион и, естественно, Вики просто не могла его не урвать. — Нет, — она пытается говорить твердо, сохраняет на лице сосредоточенную гримасу, но от оконного стекла не отлипает. Вики все еще жадно смотрит вперед, стараясь сохранить в своей памяти как можно больше воспоминаний. Следующего раза не будет. Более небесная канцелярия не даст непризнанной поблажек. Этого человека Вики видит в самый последний раз. Пока Вики наблюдает за отцом, Дино наблюдает за Вики с не меньшей жадностью. То, как она прислонилась к оконному стеклу, отчаянно стараясь разглядеть чужую жизнь через толстую корку намерзшей воды, кажется Дино почти забавным. Вики, обычно безрассудно смелая, стоит и топчется на месте, боясь сделать еще один шаг. Она и сама понимает, что поступает глупо, отказываясь преодолеть каменную стену некогда своего жилища, но меж тем непризнанная не спешит исправляться. Наоборот, она стоит и смотрит, словно привыкая к новому порядку вещей. Это странно. Наблюдая за ней, так пристально и прямо, Дино не может сказать, сумел бы он поступить точно также, окажись на ее месте. Смог бы нарушить все мыслимые и немыслимые запреты? Удалось бы ему вытянуть один единственный шанс на совершенно бесполезную встречу? Вики совершенно точно была мазохисткой. Стоило шрамам на ее душе покрыться совершенно новой розовой кожицей, как непризнанная совершенно спокойно провела ржавым ножом, тревожа ранение. Это абсурдно, но интересно. Дино не может не признать, что в этой чисто человеческой логике есть нечто пленительное. Ангелы на такое не способны. Они не тревожат себя пустыми переживаниями и просто принимают судьбу такой, какая она есть, не надеясь на невозможное «чудо». — Время скоро иссякнет, — как бы невзначай напоминает Дино. — Тебе стоит поторопиться. Вики не отвечает. Она смотрит сквозь призму проступивших слез, мучительно вспоминая прошлые праздники. Те самые, которые наверняка остались фотографиями в семейном альбоме. Плачет и отец, бессильно нависший над своей пустой тарелкой. Забавно, ведь ему казалось, что слезы все вытекли еще в первую неделю после похорон. Что ж, похоже это было не совсем так. Смотря на них, разделенных и разбитых, Дино ловит себя на мысли, что ему искренне жаль. Он, конечно, не причастен к такой скорой кончине непризнанной, но что-то внутри его груди неприятно ноет. На мгновение ангелу даже кажется, что до него долетают осколки их чувств и эмоций. Это совершенно противоестественно. Он не должен чувствовать тоже, что чувствует человек, но меж тем чувство, выше его понимания, медленно обуревает сознание. — Он не заслужил… — дрожащим голосом говорит Вики, прикасаясь ладонью к окну. Бесплотная конечность не оставляет после себя следа, что естественно, но как-то уж больно неправильно. В некоторых особо сентиментальных книжках, которые Вики читала еще при жизни, были такие сцены, когда почившие давали родственникам знак в виде ладони в запотевшем стекле или шуршания перьев над ухом. Увы, на это непризнанная права не имеет, хотя ей очень хочется хоть как-нибудь обозначить свое присутствие здесь и сейчас. — Не заслужил всего этого! «Наверное заслужил, » — думает Дино, но мысли не озвучивает. Вики взрослая девочка. Она должна понять, что на Земле безгрешных людей нет и каждый в той или иной мере запятнан. В любой другой день ангел бы поделился своей точкой зрения, но сегодня, в этот самый момент, правильные речи застревают глубоко в глотке. Он кладет свою большую ладонь ей на плечо и Вики вздрагивает так, словно Дино касается до нее впервые. Уокер все еще дрожит и трусится, прямо как брошенная под дождем животинка. Зрелище в некотором роде жалкое. — Возможно, что это является его испытанием на прочность? Когда твой отец его пройдет, то все образуется. Уверен, что Шепфа дарует ему счастливый конец… — Дино говорит уверенно. Говорит так, словно сам верит во всю эту чушь. От словосочетания «счастливый конец» все внутри ангела переворачивается. Такие концовки — это удел историй, созданных смертными. Реальная жизнь не имеет ничего общего с больными порождениями человеческого разума. В жизни нет определенного начала или конца. Она быстротечна и едина. Вики не маленькая. Она понимает, что сказанное Дино — это чистая ложь, но меж тем она глотает ее, даже не пережевывая. Сейчас Уокер не нужна правда. Ей нужна вера в лучшее начало. На мгновение мир затихает. Ветер исчезает, люди в домах замирают, даже фонари и те перестают трещать. Вики не слышит, но она видит, как силуэт отца, смазанный ледяной коркой, застывает с поднятой кружкой. Уокер почти физически ощущает, как все стрелки на огромных семейных часах останавливают свой бег на одной единственной цифре. — Двенадцать… — едва слышно проговаривает Вики, прижимая руки к груди. Это число Дино говорит мало, но даже так он ощущает странную силу, которая исходит от него. Временная калитка смертных приоткрывается, впуская в мир начало совершенно нового года. Огромное колесо эпох со скрипом делает неуклюжий поворот. — С праздником, папа, — шепчет Вики и шепот этот громче, чем молитвы в многочисленных церквях. У Дино закладывает уши. — Пожалуйста, проживи этот и все последующие годы хорошо. Не закрывайся от людей, проведи другие праздники в компании и отпусти меня. Папа, постарайся быть счастливым. Мистер Уокер вздрагивает, когда обрывочный женский шепот разрывает гнетущую тишину. Он оглядывается, трет покрасневшие от слез глаза и прислушивается вновь, но более ничего не слышит. Совсем. Лишь холодное завывание ветра и мерное тиканье часов. Мужчина всматривается в свою кружку с глинтвейном и не понимает одной странной вещи. Почему ему на сердце так легко? — Твои слова были весьма мудрыми, — замечает Дино почти сразу, как они возвращаются в школу. Вики горделиво улыбается, сметая с лица ошметки подавленности. Теперь она больше походит на себя привычную, сильную и упертую непризнанную с чертовски черными крыльями за спиной. — А ты не ожидал, что я способна на такую глубину мысли, а, ангелочек? «Накаркал…» — мрачно думает Дино, но опять-таки мысли свои не озвучивает. На самом деле да, он не ожидал, но она, как это обычно и бывает, вновь показывает себя с новой стороны. — Было бы неплохо, если бы ты сама последовала своему совету. Улыбка Вики на мгновение дрожит. Непризнанная рвано вздыхает. — Спасибо, что пошел со мной. Для меня это очень важно. Дино это знает. Ей это важно, а ему это почему-то очень нужно. — Не благодари. И они молча доходят до общежития, после чего расходятся по совершенно разным сторонам, тайно надеясь на новую встречу завтра.