ставший родным запах

      Когда Ваня предложила съездить куда-нибудь только вдвоём, у Пятого и в мыслях не было отказать. Даже, если б им грозил ещё один конец света, он выполнил бы любую её просьбу. Но конца света не будет: он не позволит причинить Ване боль, и ей не нужно будет использовать силу, чтоб спастись. Больше никогда. «Знаешь Пятый, оказывается я умею не только рушить», — сказала она однажды. Пятый не сразу понял, что говорит она о своей силе, но всё равно кивнул. Тихо, она, наверное, этого не заметила, но он согласился. Хотел сказать ещё что-то, но говорить не было нужды — он отчего-то был уверен, что она поняла его. — Куда мы? — Он спросил это, только когда она складывала в небольшой серенький чемоданчик сменную одежду и баночку кофе. Сейчас на нём чёрные брюки и зелёная рубашка с кармашком на груди. Брелок в виде часов качается из стороны в сторону, когда Пятый переступает с ноги на ногу. Ему его подарила Ваня. Это не было подарком на какой-либо из праздников, она просто тихо подошла к нему и положила в руки этот брелок. Никогда она не просила надевать его, а когда Пятый на следующий день пришёл с ним на груди, она весь следующий день ходила с еле заметной улыбкой на губах. Пятый не сентиментален, но эта вещица отчего-то зацепила его, а ещё когда Ваня была в хорошем настроении, он тоже начинал невольно улыбаться, пусть и вовсе незаметно. — А есть разница — куда ехать? — ответила вопросом на вопрос девушка. Пятый лишь отрицательно покачал головой: ему и правда всё равно, без разницы, куда с ней можно и на конец света и в новый апокалипсис.       Выйдя из Академии, они направились к синей машине, на переднем сиденье которой можно было рассмотреть белый кофр. Ваня купила эту машину совсем недавно, он была подержанная, но Пятый лично проследил за тем, чтоб права и бумаги на неё были оформлены как полагается.       Поправив волосы, девушка села на место водителя, Пятый сел рядом, положив вещи которые собрал на заднее кресло. Туда же Ваня положила кофр. Он всегда с ней, не важно — едут они за покупками или на очередной её концерт. В салоне пахнет хлебом, арахисом и кофе. Странный, но такой родной набор запахов, Пятый вдыхает его через нос и откидывается на спинку машины. Ваня заводит двигатель и скользит по нему взглядом. В нём есть что-то мягкое и живое, будто она видит его впервые и хочет рассмотреть как можно лучше. А он и не против. Поправляет волосы холодными с улицы пальцами и облизывает губы. В небе серые вперемешку тучи, но дождя не будет.       За окном быстро меняется пейзаж: серые здания вскоре становятся всё меньше и меньше, а потом и вовсе становятся полями. Ваня включила дорожное радио, музыка так себе, но всё лучше, чем ехать в полной тишине под звук мотора. Им не встретилось ни одной машины с того момента, как они выехали из города: вряд ли кто-то в рабочий день поедет куда-либо. У Вани же нет точного графика посещения репетиций. — Пятый, какого было в апокалипсисе? — Пятому сначала показалось, что вопрос ему померещился, но повернув голову в сторону девушки, он встретился с ней взглядами. У неё такие большие и грустные глаза. По телу пробегают мурашки, не от холода, середина апреля ведь. Перед глазами на секунду мелькают кадры, которые Пятый пожелал бы забыть навсегда. Но он не подаёт виду, не отводит взгляд и не моргает. — Одиноко, — первое, о чём он подумал. Меж разрушенных зданий, сгоревших дотла, обгоревших трупов незнакомых ему доселе людей. Его не держат ноги, а колени сбиты в кровь, но он не останавливается. Он говорит вслух сам с собой, кутается в обрывки ткани и смотрит в небо. Оно всё тоже, что и тогда, до того, как он очутился в будущем. Он устал плакать, слёз не хватало, и он мог лишь тихо выть в ночное и такое холодное небо.       Когда Пятый поднимает глаза, Ваня всё также смотрит на него. Он бы сказал ей смотреть на дорогу, но понимал, что это будет звучать не иначе как попытка перевести тему. А переводить её отчего-то совсем не хочется. Пятый впервые так хочет рассказать всё, но некая невидимая черта не позволяет ему, он боится, что Ваня просто не захочет слушать.       Она смотрит, внимательно и долго. В этом взгляде нет скрытого подтекста или усмешки, она не умоляет его продолжить или остановится, лишь ждёт его приговора. Пятый уверен, что если он скажет, что не хочет говорить об этом, она не обидится, кивнёт и продолжит вести машину так, будто этого разговора и вовсе не существовало. Но Пятый уже решился, пути назад нет.       Он говорил долго и сбивчиво, а она вела машину, держа руль по обеим сторонам. Молча. Изредка она закусывала губу или подолгу останавливала на нём свой взгляд. Пятый не помнит, говорил ли о том, как похоронил семью и как искал её с Беном трупы. Он наверняка упоминал, что её книгу хранил очень и очень долго, как ходил меж развалин и кричал до боли в горле, как было холодно и как мерзко было впервые попробовать крысу. А она молчала и вела машину. Что она могла сказать? Ей не нужно было ничего говорить, чтоб Пятый был уверен, что она его выслушает. Услышит его. Меж строк в его сбивчивом рассказе была собрана по клочкам вся та боль и ненависть к самому себе, что он копил всё это время.       Когда Ваня остановила машину, Пятый всё также говорил. Он не сразу заметил, что радио не играет, а пейзаж за окном не меняется, ведь Ваня всё также смотрела на него. Он невольно замолкает, и они смотрят друг на друга. Долго. У неё карие глаза хамелеоны. Мало кто замечает, но в лучах солнца они кажутся чайного, почти орехового цвета. Может только он заметил? Может и так. Эта пауза длится так долго, только никто из них двоих не хочет прерывать это молчание. Оно значит намного больше, чем все обычные разговоры. Разглядывая друг друга, и слушая собственное дыхание, они вдыхают собственные мысли и мысли собеседника, что не произносит ни слова. — Пойдём, — у неё хриплый от долгого молчания голос и тонкие кисти рук. Она касается его плеча, опускаясь всё ниже и ниже, пока не берёт его за руку и не переплетает их пальцы. Пятый смотрит. Как же долго к нему кто-то не прикасался кроме как в бою, как же долго он не чувствовал человеческого тепла, как же чёрт побери долго. От этих мыслей жжёт в углу глаз, он бы убрал так некстати покатившуюся слезу, но так не хочется прерывать весь этот момент. Никто из них не двигается. Пятый сжимает её пальцы крепче. — Пойдём, — соглашается он и нехотя отпускает её руку, он зачем-то кивает. Они выходят около небольшого леса в который ведёт незаметная с первого взгляда тропинка. Но Ваня знает куда идти. Взяв с собой чемоданчик и кофр, она указывает Пятому головой направление.       Вечереет. Уже апрель, серые тучи заменили белёсые облака, пропускающие оранжевые лучи заката. Ваня отвезла его на берег озера. Большого, в медовых лучах заката вода кажется янтарно-огненной. От этого вида у Пятого отчего-то слезятся глаза. — Как же красиво, — шепчет себе под нос, а Ваня незаметно кивает. Она расстелила плед так быстро и незаметно, что Пятый, когда отвёл глаза от ярко блестящей воды на солнце, очень удивился. Она лишь улыбнулась. Без слов, взглядом она позвала его присоединиться, и он присоединился, снова переводя взгляд на озеро. — Мне жаль, — вздрагивает, но не отводит взгляд. А Ваня тем временем протягивает ему чашку кофе из термоса и тарелку с бутербродами. Он не может отказать. — Твоя книга, — отражающиеся от воды лучи режут глаза, но взгляд отводить отчего-то не хочется. Всем телом Пятый чувствует как Ваня приготовилась слушать, что б скрыть не вовремя появившуюся улыбку он пьёт кофе. Вкусный, без сахара, как он любит. — Сколько же ей лет? Около сорока пяти лет, а я потерял её, забавно, не правда ли? — глоток кофе, — так забавно, что я готов рвать волосы на голове. С ней у меня слишком много воспоминаний. Не скажу что хороших, однако факт остаётся фактом, — надкусив бутерброд Пятый вглядывается в блики. Щурится, но продолжает смотреть. А Ваня смотрит на него, он точно знает. — Она дорога мне, бесконечно и бесспорно. Даже если она самое страшное воспоминание, она дорога мне. — Плед тонкий, а земля нельзя сказать, что тёплая, но это даже к лучшему: так легче сфокусироваться на мыслях.       Прервавшись Пятый облокачивается о локти и смотрит в небо, на облака и прокручивает в голове воспоминания. Касание, плавное, ненавязчивое, просящее разрешения. Ваня вновь переплетает их пальцы, а он всё также смотрит в небо, допив остатки кофе в стакане. — Но ты всё-таки дороже, знаешь, — Пятый говорит это, как будто вдыхает воздух — для него это естественно, он может сказать подобное. А Ваня знает. Она — единственная, кому он рассказал всё от корки до корки, пусть и сбивчиво, пусть и не во всех подробностях, он должен был рассказать ей раньше, но не было подходящего момента.       Эти прикосновения мягкие и правильные, родные и приятные. Пальцы, живые, с мозолями на кончиках и волосы, коричневые и немного спутанные даже если она причесалась. Большие уставшие глаза и тонкая линия губ.       Вскоре совсем стемнело и появились звёзды. Они всё также держались за руки, лёжа на спине, придвинувшись, как можно ближе друг к другу. В апреле ночи холодные, а Ваня не взяла с собой одеяло. Не хотелось вставать. Пятый хотел сказать, что слишком долго мечтал о таком, но не стал, потому что Ваня и так это знала.       Чувство тепла тлело в груди будто угли. Пятый крепко сжал её пальцы, чувствуя запах хлеба, орехов и кофе. Запах, ставший для него родным.       «С тобой я бы мог долго-долго сидеть где-нибудь в лесу и считать звёзды в ночном небе» — мысль, которая промелькнула в его мозгу. Ваня наверняка услышала её, потому что здесь очень тихо.       С ней всегда можно было поговорить молча, всегда можно было, только решился на этот шаг он только сегодня.