Забытые небом

Если о вас забыли, это не значит, что вас больше нет.

Я люблю закрывать глаза. Возможно, таким образом я пытаюсь хотя бы на короткое время уйти от реальности последних семнадцати десятков лет, однако об этом мне думать не хочется. Прошлое и без того душит меня; душит так долго, что я успела понять: оно может мучить бесконечно, но никогда не убьёт. Ещё я люблю вино. И сейчас, поднося бокал к губам, я закрываю глаза, сосредоточившись на сложном букете из французских виноградников, а не на мысли, что, когда я распахну веки, ничего не изменится. Никогда не меняется. Я закрываю глаза. И слышу этот ужасный звук. Я слушаю его снова и снова, потому что у меня нет иного выбора. Я давно не выбираю, где мне находиться и что видеть перед собой, но в эту секунду меня занимает одно: неужели я не заслуживаю даже такой малости — тишины? Плач становится громче, словно отвечая на мой посланный в никуда вопрос, словно говоря: да, ты по-прежнему в ловушке, и нет, не заслуживаешь. Сдавливаю хрусталь в руке, хочу швырнуть прямо ей в голову и не швыряю, потому что мне жаль вина, девица в другой комнате, а истерика без удачно подобранных зрителей — дело не менее глупое, чем сожаления о потерянном счастье. Вместо этого я, на время забыв о манерах, одним большим глотком осушаю полупустой бокал, позволяю ему выпасть из разжавшихся пальцев на ковёр и резко поднимаюсь с дивана. Затянутая в корсет спина даёт о себе знать ноющей болью: я слишком долго не двигалась. Тот, кто назвал праздность матерью всех пороков, явно знал, о чём говорит. Почти бегом добираюсь до своих покоев, не заботясь о платье, падаю на колени и торопливо ныряю рукой вглубь шкафа, где хранится то, что мне нужно. Нащупав среди тканей одну из гладких склянок, морщусь: их запас иссякает слишком быстро, и я не знаю, как скоро смогу достать новые ингредиенты. Не давая себе времени передумать, захлопываю дверцу и поднимаюсь на ноги. Бросаю взгляд в зеркало, придаю лицу выражение, приберегаемое для редких выходов в свет, и уже медленным шагом иду обратно. В гостиной наполняю чистый бокал вином и добавляю несколько капель. Ей хватит. Прячу пузырёк в рукав и, убедившись, что он не выпадет, направляюсь через коридор в одну из небольших комнат. Пробую вспомнить имя, но вой заглушает все мои мысли. Она, как обычно, сидит возле окна, по-детски подтянув колени к груди, и рыдает. Её любимая позиция и практически единственное занятие с тех пор, как пару дней назад она появилась здесь. Когда я приближаюсь к её креслу, девица поднимает на меня несчастный взгляд, пытаясь вытереть слёзы, но в итоге лишь бестолково размазывая их по лицу. Заплаканные глаза будто утратили краски — не могу понять их цвет. Она робко принимает протянутый мной бокал и едва не опрокидывает его драгоценное содержимое на себя. Ещё и растяпа… — Что это? — дрожащим голосом спрашивает она, тоскливо оглядываясь на окно. До сих пор ждёт помощи, которой — я знаю точно — ждать неоткуда. — То, что ты выпьешь, чтобы я не тронулась умом от твоих завываний, — холодно поясняю я, раздумывая, не прибавить ли к своим словам угрозу. Но эта дура ведь заново зальётся слезами. — Но… — Одного тяжёлого взгляда оказывается достаточно — девица подносит бокал к губам и делает небольшой глоток. — Всё и сразу. Она слегка кривится, но послушно пьёт сквозь всхлипывания, давая мне возможность как следует её разглядеть. Зрелище удручает. То, что когда-то, вероятно, было костюмом для верховой езды, превратилось в лохмотья, которыми побрезговала бы и простолюдинка — а на этой изнеженной особе они смотрятся до ужаса жалко. Длинные светлые волосы в беспорядке рассыпаны по плечам и спине. С виду ей около двадцати, и хотя мне мало что о ней известно, могу с уверенностью сказать, что от бессмертия она так же далека, как я от смерти. Увы. — У тебя есть другая одежда? — Забираю у неё пустой бокал и получаю в ответ беспомощный взгляд. — Ясно. Поднимайся, пойдём, — я разворачиваюсь и иду к дверям. Придётся дать ей одно из своих платьев. Возможно, то персиковое с пышными рукавами — всё равно терпеть его не могу. Девица лишь немного худее меня, мои наряды должны подойти. — Как, напомни, тебя зовут? — небрежным тоном уточняю я, заходя в комнату и останавливаясь возле шкафа. Она опасливо переступает порог вслед за мной. — Кира. — Точно. Странное имя, но пусть будет Кира. — А ты Марго, правильно? — Я киваю, не настроенная на разговоры, и молча продолжаю изучать свои вещи. — А что я всё-таки выпила? — не унимается она. — Мне… стало лучше. — С досадой оглядываюсь, и Кира выдавливает из себя слабую улыбку. Прелесть какая. — Лекарство, — коротко отвечаю я и, в общем, не вру. Настойка сделала своё дело: девчонка перестала дрожать и, к моей несказанной радости, больше не хлюпает носом. Глаза немного прояснились — теперь я вижу, что они зелёные, чуть светлее, чем у Феликса. Интересный цвет. Вновь поворачиваюсь к шкафу, и рука сама собой тянется к элегантному платью из тёмно-зелёного шёлка. Чувство прекрасного вечно просыпается во мне не вовремя. — Следующая дверь по коридору. Примешь ванну и переоденешься, — вручаю ей платье и иду к столику, чтобы взять гребень, без которого здесь не обойтись. Взгляд невольно падает в зеркало. Собственные волосы давно не вызывают у меня тёплых чувств, и я всегда укладываю их одинаково — аккуратно собираю с обеих сторон и надёжно закрепляю на затылке, чтобы не бросались в глаза. Может, когда-нибудь в моду войдёт естественность, и я наконец смогу обрезать то, что кажется мне лишним. Кто-то ещё — другое дело. Мои руки помнят множество чудесных причёсок, которые я раньше обожала придумывать. И которые мне некому делать. Волосы у неё хотя и не очень чистые, но явно хорошие, густые… Всё это проносится у меня в голове непонятно почему, пока стоящая у выхода Кира переминается с ноги на ногу, не решаясь уйти. Просто дай ей чёртов гребень, Марго. Но я кладу его обратно. — Приведёшь себя в порядок и возвращайся, — таким же бесцветным голосом распоряжаюсь я. Она растерянно кивает и отправляется куда сказано, оставляя меня наедине с мыслями.

***

Спустя пару часов мы с Кирой сидим в гостиной вдвоём. Впервые за долгое время мне пришлось вспомнить, как заваривать чай: от вина эта дурочка отказалась, а я не стала настаивать. Хорошее вино — не платья с украшениями, и много его не бывает. Пока она поглощает пирожные с неловкостью человека, пытающегося не так явно демонстрировать, что это его первая еда за несколько дней, я наслаждаюсь тишиной, которую теперь нарушает только редкий звон фарфора. Время от времени поглядываю на Киру, любуясь результатом своих трудов. Платье, как я и думала, подошло ей идеально, а глаза в соседстве с изумрудными серьгами словно сами засияли ярче. Несложная, но изящная причёска подчеркнула тонкие черты лица, сделав из неприметной девчонки весьма изысканную барышню. Хотя кое-что можно и поправить… Мысленно одёргиваю себя: не стоит слишком увлекаться. Мне едва исполнилось четырнадцать, когда в моей жизни появился Ян с синей книгой в руках, и порой кажется, что я просто не успела наиграться в куклы. Чай пить я не могу, поэтому, игнорируя поставленную для равновесия вторую чашку, снова берусь за бутылку. Наполняю бокал, а когда поднимаю глаза, вижу, что теперь наблюдают за мной. Кира ловит мой взгляд и делает глубокий вдох, как перед прыжком в воду. — Спасибо тебе, Марго. За платье… и вообще. Ты такая милая. — На последних словах я невольно вскидываю брови. Давно не слышала чего-то столь нелепого. — Только… — после паузы продолжает она, — разве мы не должны?.. Кира многозначительно смотрит на меня, словно надеясь, что я сама догадаюсь, к чему она клонит. Но со мной бесполезно говорить намёками: я слишком многое видела. — Что? — рявкаю так резко, что она вздрагивает. Не будет называть милым каждого встречного, кто нальёт ей чаю. — Разве мы не должны… ненавидеть друг друга? Она тут же спешит отвести глаза, а я едва не закашливаюсь неосторожно сделанным глотком. Вот это да. Признаю: до этого момента я не вполне осознавала, насколько плохо обстоят дела. Теперь понимаю. То, что девчонка не шибко умна, в принципе, поправимо — не говоря уже о том, что и глупость при желании можно обратить в достоинство. А вот то, что Агнесса, похоже, не сделала даже слабой попытки воздействовать на разум Киры, говорит мне о многом. Вернее, об одном. — Полагаю, будет справедливо, если это будем решать мы сами, — медленно, с расстановкой произношу я. Давно мне не приходилось так усердно подыскивать слова — и вышел какой-то вздор. Справедливости не существует, а здесь, кроме Агнессы, давно никто ничего не решает. Не глядя на Киру, возвращаю бокал на столик, поднимаю голову и тут вижу, как в дверях гостиной появляется Феликс. Вечный ответ на мой безмолвный крик. Я не удерживаюсь от усмешки, когда Кира, проследив за моим взглядом, вспархивает с места, очевидно, приняв его за очень важную персону. Забавная она всё-таки. — Вот мы с ним, — киваю в его сторону, пока он стягивает с рук перчатки, — действительно друг друга ненавидим. Не правда ли, mon chéri*? Если и есть что-то, что мы с Феликсом оба терпеть не можем, так это французский. — Конечно, mon amour**, — улыбается Феликс. Кира растерянно садится, когда он, не обращая на неё ни малейшего внимания, подходит ко мне и наклоняется, чтобы поцеловать в щёку. — Как и подобает солидной и уважаемой супружеской паре. — Так вы женаты? — с неуместным энтузиазмом в голосе восклицает Кира. Я смотрю, как она радостно хлопает ресницами, и изо всех сил стараюсь не встречаться взглядом с Феликсом — потому что знаю, какие вопросы увижу в его глазах и потому что ответ на каждый из них очевиден. Да, она на самом деле так глупа. Да, это я сделала ей причёску. Да, всё это не имеет ровным счётом никакого смысла. Перед нами, одетая в одно из моих лучших платьев, с лучезарной улыбкой на лице сидит будущая покойница. Как и предыдущая. И предыдущая. И все, кто был до. — В большинстве случаев, — всё-таки снисходит до ответа Феликс, пока я с горем пополам сдерживаю наплыв воспоминаний. Он проходит мимо нас, направляясь к шкафчику, где хранит свой бренди, и Кира переводит изумлённый взгляд на меня. Приходится вернуться. — Просто играем роли, — поясняю я ей, — если это нужно для дела. Кем мы только не были. Супругами, братом и сестрой, родителями и опекунами Агнессы… — на последнем слове Кира, как по команде, вздрагивает. — Австрийскими шпионами, — некстати вставляет Феликс, и я хмурюсь. Во-первых, это чушь. Шпионами мы и правда были, но Австрия здесь точно ни при чём… Во-вторых, не очень люблю, когда меня вот так сбивают с мысли — поэтому беру со стола ближайший предмет и, размахнувшись, запускаю им в цель. Феликс со смехом ловит летящий в него массивный подсвечник и легко перекидывает из одной руки в другую. Надо было бросать правее и выше. Я с усмешкой поворачиваюсь обратно к Кире и обнаруживаю, что она застыла на месте и взирает на нас обоих с таким неподдельным ужасом, словно мы собираемся прямо сейчас у неё на глазах поубивать друг друга. Того и гляди кинется между нами, не зная, кого спасать. Да, совсем не трудно представить, каким она была ангелом… Порывистым, безрассудным. И всё принимала близко к сердцу. Не это ли тебя сгубило? Внезапно меня накрывает тоска — давно ставшая привычной, но с каждой очередной волной будто отнимающая ещё немного жизни. Слабая вспышка энергии потухла, в один миг уступив абсолютному, всепоглощающему безразличию. Ничего не хочу. Вернее, хочу одного — исчезнуть раз и навсегда, — но это невозможно, поэтому придётся довольствоваться одиночеством. Я поднимаюсь с дивана и ухожу, не говоря ни слова, ничуть не смущаясь тем, что они так и не были друг другу представлены. В соблюдении приличий смысла не больше, чем в жизни вообще. А у меня просто не осталось сил. Я покидаю гостиную в безмолвии — ни Кира, ни Феликс не произносят ни звука, если, конечно, меня ещё не оставила способность слышать этот мир. Но когда я наконец оказываюсь одна и, обхватив себя руками, медленно оседаю на постель, голос, который я почти начала забывать, вновь просыпается в моей голове. Я говорю себе, что всё безнадёжно. А он шепчет: «Ты победитель, Марго».