Забытые небом

Я верчу головой из стороны в сторону, напрягаю зрение, но по-прежнему не вижу ничего, кроме сплошной, беспросветной черноты. Мне страшно. Я боюсь не мрака — меня смертельно пугает то, что таится под его покровом. Чувствую: там, в темноте вот-вот произойдёт что-то непоправимо ужасное, что-то, чего ни в коем случае нельзя допускать. Я знаю это — значит, в силах и предотвратить… кажется, так меня когда-то учили. Конечно, я справлюсь. Только вот… в какую сторону идти, если кругом непроглядная тьма? Делаю шаг наудачу — и почти сразу с ужасом понимаю, что опоры под моими ногами нет… Пробую ухватиться за что-нибудь, но пальцы лишь цепляются за воздух. Воздуху меня не удержать. Я… падаю? Да, кажется, я неуклонно теряю высоту. Мне нужна помощь. Я ведь была не одна. Если не буду молчать, кто-то обязательно придёт на мой голос. Пытаюсь вдохнуть, и грудь немедленно начинает гореть огнём, будто вместо воздуха я набрала полные лёгкие воды. Что-то не так. Больно. Но остановка — поражение, поэтому я вдыхаю ещё глубже и наконец кричу. Кричу, кричу изо всех сил, торопясь разорвать зловещую тишину, но почему-то не улавливаю даже слабого звука. Это плохо… Если я сама себя не слышу, как мне докричаться до того, кто пока ещё может меня спасти? Никак. Всё кончено. Прозрение, пришедшее откуда-то извне, мигом просачивается в мой разум и парализует волю. Я опоздала, не успела ничего сделать… Я потеряла всё. Душу разрывает на части от боли и безысходности. Теперь я готова к смерти, но знаю: меня ждёт нечто гораздо худшее. Я навсегда останусь здесь, в безмолвном одиночестве, без надежды на освобождение. — Марго… «Марго»? Вновь вскидываю голову, недоверчиво вглядываясь в темноту. Что это? Это не тот голос, которому я без сомнений бросилась бы навстречу… и не тот, от которого бежала бы прочь. Нет, этот голос мне незнаком. Однако тот, кто зовёт меня, похоже, знает, что я здесь. Может, даже… видит меня? Зов повторяется, и я, вопреки всему, хочу откликнуться, но из моего рта опять не вырывается ни звука. Бесполезно. Чего бы ни ждал от меня этот кто-то, мне остаётся лишь молча продолжать падать. Обречённо развожу руками, давая своему незримому спутнику ответ: увы. Я ничем не могу помочь. И мне тоже помочь нельзя. И тут — даже руки не успеваю опустить — кто-то касается моего левого запястья. От неожиданности отшатываюсь, теряю равновесие и уже стремительно лечу вниз, на дно, о которое неминуемо должна разбиться. Закрываю глаза… Вязкая бездна выталкивает меня наружу за какой-то жалкий миг до столкновения. Я чувствую под собой опору, могу сделать вдох, даже вижу вдали крошечный дрожащий огонёк и, не доверяя ничему из этого, всё-таки смотрю туда, на свет, старательно вглядываюсь в слабо мерцающую точку, пока она не превращается в ровное пламя свечи. Проходит некоторое время, прежде чем мне удаётся окончательно отделить сон от реальности. Реальности, в которой я полулежу на собственной постели, прижавшись к её изголовью, точно загнанный зверь, а передо мной на самом краешке сидит Кира. — Ты кричала, — отставив подсвечник, негромко поясняет она. Не верю. Я не могла кричать. Однако первая же попытка сказать Кире об этом, а заодно спросить, какого чёрта ей понадобилось у меня в комнате, не оставляет сомнений в её правоте. Вместо собственного голоса я слышу невнятный хрип, а через секунду меня начинает душить кашель. Кричала — ещё, наверное, мягко сказано… Торопливо тянусь рукой к прикроватному столику, нащупываю графин и, поднеся к губам, без раздумий опрокидываю в себя его содержимое. Остатки вина смягчают горло, давая мне возможность нормально дышать, и только тогда я замечаю всё царящее вокруг… не знаю, как можно назвать это зрелище, но оно точно не предназначено для чужих глаз. Постель разобрать я не успела, но от моих ночных метаний покрывало с одной стороны сбилось и частично сползло на пол. Бокал, которого не оказалось рядом с графином, валяется на боку между столом и кроватью; участь второго, судя по раскиданным там и сям осколкам, ещё более незавидна. Как выглядят сейчас мои волосы и лицо, мне даже представлять не хочется. — Звала кого-то? — спрашиваю я, припомнив свой кошмар. Во взгляде Киры мелькает секундное недоумение, а потом она понимает. — Нет… кажется, нет. Я слышала просто крик. Что ж, хотя бы никаких имён. Однако было весьма опрометчиво не принять ничего перед сном. Мне не хотелось отрывать себя от кровати, а ещё я чуть-чуть надеялась, что после столь утомительного дня ночь и так пройдёт без происшествий. Размечталась. Интересно, почему там моего крика никогда никто не слышит. Включая меня саму. Я возвращаю пустой графин туда, где ему положено быть, и устремляю взгляд на Киру, пытаясь прикинуть масштаб катастрофы. Обычно мне удаётся позаботиться о том, чтобы в подобном состоянии меня не видел никто. С другой стороны, Кира не представляет угрозы — достаточно просто отселить её в комнату подальше. Ну, и не забывать о каплях. — Я уже не усну, — безразличным тоном произношу я. Сама не знаю, зачем это говорю — чтобы Кира ушла или чтобы задержалась. Её приход кажется излишним, но, на удивление, почти не напрягает. Быть может, от того, как непринуждённо она держится — словно проснуться от чьих-то криков и войти в чужую комнату среди ночи для неё самое обычное дело. Ни окружающий беспорядок, ни мой плачевный вид её как будто ничуть не смущают. — Я тоже не буду спать, — легко говорит она, хотя устала не меньше моего и, не разбуди я её своим криком, наверняка проспала бы до утра. Во мне поднимается привычная враждебность. «Тоже не буду»? Я не нуждаюсь ни в чьей заботе, и эта девчонка сейчас пулей отсюда вылетит. Зло смотрю на неё, ожидая встретить сочувственный взгляд, но внимание моей гостьи уже привлекло нечто иное. Она наклоняется и поднимает с пола книгу, которую я пыталась читать, прежде чем мои глаза начали закрываться. — «Красное и чёрное». — Стряхнув с переплёта хрустальную крошку, Кира переводит на меня безмятежный взгляд. — Твоя любимая? — Первая попавшаяся, — сухо отвечаю я. С литературой у меня отношения непростые. Я прочла такое великое множество книг, что впору самой начинать их писать — но ни одна не смогла ответить на мои вопросы. Тем не менее, отказываться от чтения я не думаю. Книги могут недоговаривать, но они не предают. Кивнув, Кира тянется в сторону и аккуратно кладёт увесистый том на столик. Она любит книги, вспоминаю я. И догадываюсь о её просьбе раньше, чем она несмело спрашивает: — Когда ты дочитаешь, я смогу на время её взять? Библиотека в этом доме шикарная. А вот у Киры, хоть она и из образованной семьи, книг было не так много. — Бери сейчас. Я уже закончила. Её лицо тут же озаряется улыбкой. Я прочитала в лучшем случае треть, но это не важно. К моменту, как я переверну последнюю страницу, Кире книга может уже не понадобиться. Не желаю думать об этом. Не понимаю, почему до сих пор не выставила её за дверь. Хочу ли я остаться одна? Не уверена. Но просто сидеть и смотреть друг на друга — нелепо, а о чём нам беседовать? Она, кажется, уже всё о себе рассказала. На ответную откровенность я не пойду. По правде говоря, есть один вопрос, который мне хочется задать… Жестоко, наверное, спрашивать её об этом теперь, но это не та мысль, что могла бы меня остановить. Да и кто сказал, что она ответит искренне? Я бы на её месте солгала. И всё-таки у меня внутри шевелится странное волнение. Решаю дать ей минуту на возможность уйти, но выдерживаю лишь несколько секунд. — Ты бы хотела вернуться? Кира бросает на меня растерянный взгляд и сразу же отводит его в сторону. Я выдыхаю, ощущая одновременно разочарование и облегчение. Сейчас она скажет, что всем довольна, а я не стану на неё давить. Позволю благоразумно прикинуться дурочкой. И тут дурочка поднимает на меня глаза — я вижу, как они поблёскивают в слабом свете свечей. Только не это, с досадой думаю я. Ей что, семь лет? Кира, однако, не торопится лить слёзы. Она медленно качает головой, и на её лице появляется улыбка — совсем не такая, как раньше. Уверенная, но горькая. — Первые два дня я только и жила этой мыслью, — спокойно произносит она. — Я ждала. Ждала, что за мной придут, скажут, что я должна сделать, чтобы… — Кира запинается, её голос становится совсем тихим, — чтобы всё стало как раньше. И я это сделаю. Она замолкает, отрешённо теребя пальцами манжету на тонком рукаве. Я жду продолжения, но слышу только собственное дыхание. — А потом? На пару секунд Кира застывает, точно под дулом пистолета, затем переводит на меня странный, незнакомый взгляд. Её глаза не выражают совершенно ничего. Они пусты. — Ты знаешь, что было потом, Марго, — мягко, почти вкрадчиво замечает она. В её невозмутимости мне мерещится что-то жуткое. — Никто не пришёл. — И ты больше не ждёшь? Я отдаю себе отчёт в том, как это глупо, но ничего не могу поделать — сердце дрожит от проснувшейся слабой надежды. А вдруг? Мне всё равно, у кого учиться. Если Кира хотела, чтобы за ней вернулись, если она ждала, а потом перестала ждать… Если у неё это получилось — действительно получилось — за два дня… я должна узнать, как. Моя идиотская манера уповать на невозможное. Разумеется, у неё нет для меня ответов. В её глазах мелькает безысходность — та самая, что все эти годы бежала по моим венам. — Я больше не хочу ждать, — Кира резко отбрасывает кружево и презрительно кривит губы. Впервые замечаю в её жестах что-то настолько не ангельское. — Думаю, для них я уже мертва, — добавляет она и холодно усмехается: — Вот только я жива. Ты можешь сделать так, что они об этом пожалеют. Я не произношу свою мысль вслух. Не тот момент. Не совсем то чувство, которое я хотела бы вложить в эти слова. Но они прозвучали у меня в голове неслучайно. Что-то изменилось… И как только я задумываюсь, что именно, ответ не заставляет себя ждать. Мне уже не хочется верить, что у Киры есть шансы. Я на самом деле в это верю. Выйдя из раздумий, я замечаю, что в комнате стало светлей — похоже, мой сон длился дольше, чем казалось, хоть никакой бодрости и не принёс. Ненавижу утро. Устало тру глаза, а когда убираю от лица руки, Кира молча поднимается, даже не взглянув на книгу. До меня не разу доходит, что её шаги ведут в противоположную от выхода сторону, к плотно занавешенному окну. — Люблю наблюдать за рассветом, — признаётся она и отодвигает штору, впуская в комнату первые слабые отблески. Её лицо прояснилось, на губах вновь играет улыбка. Я гляжу на неё, в белом ночном одеянии, со струящимися по спине волнистыми локонами, и думаю о том, как быстро, как незаметно может измениться чья-то судьба. Ещё несколько дней Кира была окружена светом. Теперь ей предстоит либо проститься с жизнью, либо пойти хорошо известной мне дорогой — ведущей туда, где восход солнца теряет свою прелесть, превращаясь в очередную насмешку вечности. И даже из этих двух вариантов выбирать будет не она. — Как же красиво. Иди посмотри, это нужно видеть, — Кира оборачивается ко мне, сияя от восторга. Я недовольно хмурюсь, но ей всё равно. — Ну давай… Марго, ну пожалуйста! Едва не скрипя зубами, сползаю с кровати — легче сделать это, чем слушать её нытьё. Поправляю на себе платье, вытягиваю из вконец развалившейся причёски гребень и тоже иду к окну. Оказывается, без туфель и забранных наверх волос я почти на полголовы ниже Киры. Забавно. Я смотрю на её мечтательное лицо и невольно задаюсь вопросом, возможно ли уберечь от вездесущей тьмы хотя бы это. Способность замечать прекрасное… Когда я перестала пытаться? Потом мой взгляд обращается к бледно-сиреневому небу, скользит по линии горизонта, утопая в мягком розовом свете, и я мысленно признаю то, чего не могла бы отрицать даже с закрытыми глазами. Этот рассвет действительно отличается от других.

***

После завтрака мы вместе вышли из дома, но отправились не совсем туда, куда было велено. И с той самой секунды, как Кира переступила порог беседки, я не могу избавиться от дурацкого ощущения опасности. Это наше место. Моё и Феликса. Видеть здесь кого-то ещё — пусть я и сама привела её — настолько непривычно, что меня постоянно тянет оглядеться по сторонам, будто сюда в любой момент может нагрянуть целая толпа. Феликс явно замечает эту нервозность, и, прежде чем он всерьёз усомнится в моей затее, я спешу объявить Кире, что сегодня она составит компанию не мне. В реальное положение дел мы её не посвящаем: рано. Девчонка ещё не вполне понимает, куда попала. Мрачная тишина за первым общим завтраком смутила Киру, и она не придумала ничего лучше, чем рассказать нам всем, как однажды в детстве упросила кухарку научить её печь пироги. Наивное создание. Атмосферу, отравленную присутствием Агнессы, историей о маленьком пожаре не разгонишь. На мои слова сейчас Кира реагирует, как и следовало ожидать — растерянно хлопает глазами и лепечет: — Но Агнесса сказала, я должна идти с тобой… Плевать, что она сказала, хочу отрезать я, но слова буквально застревают в горле. Мне становится плохо. Пару секунд я не могу понять, откуда взялась эта пронзительная боль в сердце, а потом вспоминаю: точно так же я говорила и в тот день. «Плевать, что она сказала, это опасно. Ты не пойдёшь». Но Кристина всё равно пошла за мной, потому что прекрасно знала, кого из нас двоих Агнесса накажет за неповиновение. Я должна была догадаться. Должна была напомнить ей, что любые, самые страшные истязания для меня ничто в сравнении с тем, что могло произойти. И произошло. — Но ты пойдёшь со мной. Я спешно отдёргиваю руку от шеи, на которой наверняка остались красные пятна. Кира, съёжившись на скамейке, вскидывает на меня испуганные глаза. Понимаю её. Этот холодный жёсткий тон, способный лишить жертву последней надежды, отрезвил даже меня. Но смотрит Феликс не на Киру, и по его настороженному взгляду ясно, что моя маска трещит по швам. Ведь и он помнит историю о том, как две прислужницы тьмы отправились выполнять поручение Агнессы, а вернулась лишь одна из них. Та, что не могла умереть. — Разговор окончен. Вставай, — командую я, пристально глядя на Киру. Нужно срочно их выпроваживать. Если Феликс поймёт, в каком я сейчас состоянии, то ни за что не оставит с Агнессой — и прощай, план. Кира медленно, точно в полусне начинает подниматься, и я перевожу взгляд за её плечо. — Идите. — Феликс смотрит на меня с сомнением, но я невозмутимо киваю. — Всё нормально. Кира, очевидно, решившая, что эти слова адресованы ей, с робкой надеждой заглядывает мне в глаза. Конечно, ей не по себе. Она явно боится и Агнессу, и Феликса, не понимает, кого из нас надо слушать и кто с кем заодно. Цепляется за меня как за соломинку: может, я всё-таки передумаю или хотя бы как-то покажу, что не враг ей. А я не без лёгкой горечи осознаю, что эта надежда в глазах — то, от чего нам нужно избавляться в первую очередь. Дело даже не в том, что я не нанималась Кире в няньки. Просто в её мире нет и уже не будет ничего надёжного, и это придётся усвоить. — Фиолетовый тебе не к лицу, — холодно замечаю я. В её глазах мелькает растерянность, а потом Феликс сам берёт её под руку и, бросив на меня ещё один внимательный взгляд, наконец уводит. Я отворачиваюсь, чтобы не смотреть им вслед. И остаюсь одна. Я солгала Феликсу. Ничего не нормально. Ночной кошмар был лишь началом, предвестником одного из таких дней, когда мне особенно тяжело притворяться. Я чувствую себя разбитой, неуверенной и слабой — кажется, последние силы ушли на то, чтобы настоять на своём плане. Феликс не назвал идею неудачной, но его беспокойство едва не перевесило логические доводы. Опасная территория. Он никогда не вступался за меня открыто, и мне совсем не хочется, чтобы что-то подобное пришло ему в голову теперь. Слишком велика была бы цена. Его репутация в глазах Агнессы должна оставаться безупречной. Что до меня… Если бы я могла остановить время, заставить жизнь замереть, пока не почувствую в себе силы идти вперёд, я бы так и сделала. Будь у меня такая возможность, я, наверное, прибегала бы к ней нередко; но её у меня нет, поэтому сейчас я отправлюсь туда, откуда предпочла бы быть подальше. Пока Агнесса думает, что Кира для меня как кость в горле, нужно убедить её в этом окончательно. Всю дорогу до дома разум играет со мной в дурацкие игры. Я знаю, что Агнесса там. Знаю, что она и должна быть там — иначе сама задумка теряет смысл, — и всё же какая-то крошечная часть меня надеется, что её там не будет. Жалкое зрелище. «Я совсем не победитель…» Ещё с крыльца до меня доносятся хорошо знакомые аккорды. Самый ранний ноктюрн Шопена, волею судеб опубликованный под номером девятнадцать*. Я переступаю порог в тот момент, когда начинавшие было затихать звуки стремительно набирают силу и громкость, превращая обманчивое успокоение в драму с непредсказуемым финалом. Ближе к завершению мелодия вновь становится мягче, но в этот раз ей не суждено прозвучать до конца: взяв очередной аккорд, Агнесса поднимает взгляд от клавиш и резко прерывает игру. — Ты ещё здесь? Я спокойно иду к столику, на котором «забыла» серьги, намеренно игнорируя недовольство в её голосе. — Собираюсь. Вот они, мои серёжки. Беру их в руку и краем глаза вижу, как Агнесса откидывается на спинку стула. — А где же Кира? — Ушла с Феликсом, — безразлично констатирую я. Две рубиновые капельки лежат на моей ладони: вспомнив один случай, я решила, что надевать серьги сейчас — не лучшая идея. Пожалею, когда их будут выдёргивать у меня из ушей. — Вот как. — Агнесса поднимается на ноги и не спеша обходит рояль. Я стою на месте, не глядя в её сторону. — Разве я недостаточно ясно выразилась? А, Марго? — она повышает голос. — Кто должен был взять с собой Киру? Терпеть не могу эту манеру задавать вопросы, ответ на которые очевиден. Я резко поворачиваюсь к ней, сжимая серьги в кулаке. — Я справлюсь сама! Прозвучало куда более вызывающе, чем я рассчитывала, даже, пожалуй, грубо. Агнесса прожигает меня мрачным взглядом и отрывается от спинки рояля. Сейчас мне не поздоровится. — С каких пор ты самостоятельно решаешь такие вопросы? — зловеще интересуется она, подходя ближе. — Я упустила момент, когда ты перестала служить мне? Несмотря на отчётливую угрозу, у меня подёргиваются уголки губ. Агнесса верна своим привычкам — как и ожидалось, Феликс и Кира благополучно забыты. Ведь во всём виновата я. Я впиваюсь ногтями в ладони, готовясь к мучениям, которые не смогу контролировать. Физическая боль не знает компромиссов: можно смириться с тем, что тебе будут её причинять, но к ней самой привыкнуть нельзя. Агнесса останавливается всего в нескольких шагах, но отчего-то не торопится швырять меня на пол. — Ушла с Феликсом… — задумчиво повторяет она. В её голосе появляется насмешка. — А она ему нравится. Кира. Так вот о чём она думает? Что Феликс увлёкся Кирой? Неплохая идея… Я пытаюсь сообразить, как это лучше использовать, но Агнесса отвлекает меня: — Всё как всегда. Да, Марго? — Я невольно поворачиваю голову и вижу её мягкую улыбку. — Никто за тебя не держится, — с фальшивым сочувствием продолжает она. — Все оставляют… Да? Яд этих слов просачивается в душу даже раньше, чем до меня доходит их смысл. У Агнессы удивительная способность сочетать нелепую чушь с абсолютной истиной. И я бы хотела сейчас мысленно смеяться над её попытками вызвать во мне ревность, но неожиданная правда бьёт меня наотмашь. Ведь она права. Рано или поздно, по своей воле или нет — меня оставляют. И так происходит со всеми, кого я люблю. Я словно оказываюсь в вакууме: не помню, что выпало из моих разжавшихся пальцев, не могу сказать, о чём думала секунду назад. Мысли начинают нестись с бешеной скоростью. Это мой шанс… У меня недостаточно сил, чтобы убить Агнессу, но напасть первой, застать врасплох — и она вполне может не рассчитать свои. Меня больше никто не оставит. Никто. Разве я не этого хотела? Разве существует другой способ перестать чувствовать эту боль? Кончики моих пальцев покалывает от скопления тёмной энергии. Я готова, я хочу это сделать. Мне ещё никогда не было настолько больно и плохо. Или… было?.. Да. Когда я потеряла её. Я лежала в своей постели, на мне по-прежнему было то же платье, в котором я вернулась. Сколько прошло времени, я не знала, и мне было всё равно. Периодически у меня возникало острое желание немедленно пойти к Кристине; она бы без слов поняла, что мне плохо, усадила бы меня рядом с собой, обняла и начала бы рассказывать какую-нибудь милую ерунду, и мне становилось бы легче от одного лишь её присутствия рядом. А потом я вспоминала, что не могу пойти к ней, потому что её больше нет. Спустя какое-то время рассудок, словно желая добить меня, вновь напоминал, что Кристина всегда поддерживала меня в тяжёлые моменты. Я снова хотела найти её и снова сталкивалась с невозможностью этого. У меня не было сил терпеть всё это, но также не было сил хоть что-то с этим сделать. Я не пошевелилась, услышав, как открывается дверь моей спальни. Мне было безразлично, кто это, потому что, кто бы это ни был, он не мог быть Кристиной. Феликс — я узнала его по шагам — по-хозяйски прошёл к окну и раздвинул шторы. В комнату немедленно хлынул свет. Любое напоминание о том, что я всё ещё существую, вызывало у меня протест, поэтому я повернула голову и уткнулась лицом в подушку. — Вставай, — спокойно сказал Феликс. Я молчала и надеялась, что меня скоро оставят в покое. — Марго, вставай, — повторил он. — Она уже ждёт нас. — Скажи, что я умерла, — не поднимая головы, предложила я. Последовал сдержанный вздох, затем кровать слегка прогнулась под присевшим рядом со мной Феликсом. — Рано или поздно тебе придётся подняться, — почти мягко произнёс он. Вот с этим я никак не могла согласиться. Вставать я не собиралась. Какое-то время мы оба молчали, потом он перешёл в наступление. — Марго, хватит. Не вынуждай меня тащить тебя вниз силой. — Ей понравится, — равнодушно отозвалась я. Феликс застыл, но его терпение явно было на исходе. — Посмотри на меня. — Когда я не пошевелилась, он неожиданно резко выдернул из-под моей головы подушку и, схватив за плечи, повернул к себе. — Марго, ты что, не понимаешь?! — со злостью выпалил он мне в лицо. — Если дашь ей понять, что сейчас чувствуешь, она будет смешивать с землёй всё и всех, на кого ты хотя бы посмотришь с улыбкой! — Не волнуйся. Я больше ни на кого так не посмотрю, — бесцветным голосом сказала я. Феликс выпустил меня и, поднявшись на ноги, отошёл к окну. — Держу пари, точно так же ты думала, когда ушёл Ян. Я оторопела от его слов. Не то чтобы я тогда была способна испытать ещё большую боль, но я не ожидала, что Феликс решит меня добить. — Наверняка в тот момент тебе казалось, что жизнь кончена, — невозмутимо продолжил он. — Что от твоей души остался один пепел, так ведь? — Я не отвечала, но ему, похоже, это и не было нужно. — Будь у тебя хоть малейшая надежда снова испытать что-нибудь, кроме горя, ты бы не пошла за Агнессой. Так зачем, Марго? — Феликс резко повернулся и посмотрел мне в глаза. — Если ты знала, какую боль может причинить любовь, зачем допустила это? Почему позволила себе вновь впустить кого-то в сердце? — Не знаю! — неожиданно для себя самой заорала я. — Я не знаю! Не знаю!.. — Я скажу тебе, — оборвал мои вопли Феликс. Я не помнила, в какой момент успела изменить положение, но я уже не лежала, а сидела, сжавшись в комок. Когда он снова заговорил, его голос звучал почти устало. — Потому что такова твоя природа. Ты не можешь по-другому, Марго. Тебе это неподвластно. И, раз ты до сих пор не разучилась чувствовать, вряд ли такое когда-нибудь произойдёт. — Он покачал головой и направился к выходу, но у самых дверей остановился. — Но если ты готова и это отдать Агнессе… значит, твоя любовь ничего не стоит. Да, он посмел мне это сказать. И ушёл, напоследок хлопнув дверью, так, как это чаще делала я. В словах Феликса всегда был какой-то смысл, нужно было лишь сделать над собой усилие. Я делать над собой усилие не хотела. Меня тошнило, руки тряслись, и я, скорее от отчаяния, чем от злости, сгребла со столика первую попавшуюся вещь, намереваясь со всей силы впечатать её в закрытую дверь, вот только в руках у меня оказалась она — маленькая изящная фигурка, подаренная Кристиной. С минуту, а может, и дольше я тупо смотрела на бронзовую кошечку, недоумевая, как она может просто находиться здесь, в мире, где девушки, подарившей её мне, уже нет. — Ты тоже так думаешь? — хрипло прошептала я, погладив блестящий бронзовый бок. Кошка молча смотрела на меня своими маленькими забавными глазками. И тогда, наконец, я разрыдалась. Моё сознание проясняется, и я вдруг отчётливо вижу ошибку в собственных мыслях. Нет. Кристина меня не оставляла. Я потеряла её, но никогда не теряла её любовь. Как можно было так думать? Как я могла хоть на секунду поставить её в один ряд с Яном? И из-за чего? Из-за слов Агнессы, которая… «…бьёт наугад и смотрит на твою реакцию, — всплывает в памяти голос Феликса. — Ей необязательно знать, когда именно она попадает в цель». Когда я вновь смотрю на Агнессу, она буравит меня таким острым взглядом, словно хочет расколоть мою голову на части и посмотреть, что находится внутри. К счастью или к сожалению, ей действительно неведома глубина моей боли. И я не стану вручать ей оружие, способное меня поразить. Это она здесь лишняя. Она, а не я. — Да разве мне должно быть до них какое-то дело? — изумляюсь я, невинно хлопая ресницами. — Уходят слабые, а остаются лучшие. Разве не поэтому ты выбрала меня? — Ты действительно была неплоха… когда-то. Но твои лучшие дни остались далеко позади, Марго. Я отворачиваюсь, чтобы скрыть невольную усмешку. Беседа перешла в привычное для нас русло: какое Марго ничтожество. Она всегда попадается на эту удочку. На самом деле слова Агнессы о моих лучших днях справедливы — только не в том смысле, какой она в них вкладывает. Не в том смысле, что я стала слабее. Позади у меня осталось счастье. Зато впереди — возмездие. Я чуть склоняю голову и перевожу на неё взгляд, полный мягкого сожаления. — Раз ты решила, что я должна пойти туда с Кирой… мне следует её дождаться? — Медленно обхожу повелительницу, оставляя за спиной и свой неосуществлённый порыв. Мне нужен не проигрыш. — Я совсем не победитель, Кристина… — Для меня победитель. — Может, сыграем? — Я оборачиваюсь и с улыбкой киваю в сторону низенького столика. Агнесса высокомерно усмехается и следует за мной, принимая вызов. Шахматы я люблю, хотя сражаться с Агнессой — удовольствие сомнительное. Иногда она играет нормально, а иногда, стоит мне на секунду отвлечься, незаметно меняет расстановку и настаивает, что всё было именно так. Меня, дескать, подводит рассудок. Не знаю, какой в этом смысл — с Феликсом такие фокусы она не проворачивает. Вот он достойный соперник… Но сейчас выбор у меня небольшой. Я сажусь на диван, опускаю взгляд на четыре ряда остроконечных фигур, любой из которых без труда можно выколоть глаз, и спокойно жду, когда Агнесса сделает ход.