Диалектологическая практика

Из самой столицы? Из университета? Это кто ж вас надоумил сюда приехать? Ах, экспедиция… Ну, в университете у вас небось люди ученые, знают, куда студентов отправлять. Чего тебе рассказать, милочка? Как раньше жили? Эх, старики все померли давно, а то бы рассказали. Когда шахта еще работала, народу у нас было много. Да закрыли шахту, вот все и разъехались кто куда. Потом война началась — и кто остался из мужиков, всех забрали. Мало кто вернулся. Нам с дедом повезло — его до войны еще в шахте покорежило, остался мой дед при мне, слава Иобе. Да ты бери печенье, угощайся. Праздники? Да мы тут и не празднуем особо. По весне вот Цветочные танцы бывают — я для них заранее цветочки выращиваю, с первыми весенними лучиками рассаду высаживаю. Дед бурчит — всюду твоя рассада! Да я-то знаю, что и он весне рад. А мне не довелось в белом платьице сплясать ни разочка. На первые свои танцы уже с малышом пришла, сидела в сторонке. Я ведь в девках-то, считай, и не жила тут. Почему? Так ведь не местная я. Готорская. Слыхала ты про Лето любви, милочка? Тому уж, поди, лет шестьдесят… Нет? В университете не рассказывают вам? Дай-ка чайку подолью — да не стесняйся, ешь печенье, бабка сама пекла… Вся молодежь, и готорская, и фернгиллская, сколько ни есть, вдруг возьми да сорвись с места. Все на юга, на фестиваль. Там, мол, всё бесплатно, всё для нас будет, и музыка, и свобода, и любись себе с кем хочешь. Вот и мой кавалер, Нили, собрался. И меня уговорил. Мне-то ни к чему была эта свободная любовь, я Нили любила. Думала, поженимся, детишек заведем, станем жить-поживать — городок у нас был тихий, небольшой, живи да радуйся. Но молодежь — ей ведь не сидится на месте. Как раз папаша купил Нили машину — красивую, новую, с открытым верхом. Уж как Нили ей гордился! Провели мы лето на югах — ох и шуму! Ох и музыки было! Нили всё пропадал где-то. Я слыхала, мол, с девчонками путался, да не верила. А как все разъезжаться стали, и мы домой поехали. Да в дороге захворала я. Такая слабость напала — рукой шевельнуть не могу, и глаза сами закрываются. И тошнит постоянно. Вырвало меня, грешным делом, прямо в машине. Ох и рассердился мой Нили! Машину остановил, дверцу распахнул — выметайся, мол! Видеть тебя не хочу! Рванул — только я его и видела… Стою я посреди дороги. Никого. Слева горы, а справа, вдали, за деревьями вроде крыши виднеются… Так и вышла в Пеликан. Добрела до салуна. Тогда мамаша Августа им заправляла. Добрая была женщина, упокой Иоба ее душу, — строгая и честная. Расшумится кто — тогда после смены шахтеры захаживали — она его за плечо и на улицу: проветрись, мол, завтра приходи. Пожалела она меня. Видит, девчонка голодная, зареванная, на ногах не держится. У меня, кроме платья да расчески, ничего ведь не было… Накормила меня — как сейчас помню тот омлет. Пышный, горячий, ароматный… И стала я работать в салуне официанткой. Спала в кладовке. Там по ночам мышки шуршали, да я с ними быстро сдружилась. Чего их бояться, мышек-то? И обижать меня никому мамаша Августа не разрешала. Сразу объявила: кто к Эвелин приставать будет, мигом за порог вылетит! Там-то, в салуне, дед на меня глаз и положил. Два вечера ходил молчал, на третий говорит: неча такому добру пропадать, выходи за меня. Я и вышла. Хороший он был, добрый. И собой красавец — высокий, статный. Не скрючила его шахта, как других. Хорошо жили. Небогато, а хорошо. Я официанткой, дед в шахте. Никогда на меня руку не поднял, слова худого не сказал. Что не девкой взял — ни разу не попрекнул. Хворь моя скоро прошла, а потом я что-то быстро круглеть начала. Дед первый смекнул, в чем дело. Ну, говорит, это ты не от меня понесла. Тут-то и я сообразила — это же мне Нили ребеночка заделал! А дед сказал только: что ж, поднимем. И подняли. А там еще двое ребят появились… Старший сын на ноги встал, дом нам построил. Уж невесту присмотрел себе, да тут война — всех троих и призвали. Остались мы с одной дочкой, младшенькой, да и та скоро в райцентр уехала — учиться. Дед ворчал, что неча девке учиться, да Клара у нас всегда за себя решала. Разругались они вусмерть. Не доучилась — выскочила замуж за городского. А там и внучок родился. Радости-то! Собралась я в город внучка понянчить, дочку повидать, хоть дед и ворчал, что не дочка она ему, да я ведь знаю, что сердце у него доброе, тоже, поди, соскучился… И тут одна за другой две похоронки пришли. Двух моих старшеньких Иоба прибрал… а младший пропал без вести. И никуда я не поехала — слегла. Вроде лето, а всё черно и дышать невмочь. Уж не помню, сколько пролежала. Но за клумбами ухаживать надо, да и суп сам себя не сварит… Дед сутками перед телевизором сидит, не ест, не говорит. Надо деда кормить. Готовлю, прибираюсь — и сама не понимаю, кто я, где я… Руки будто чужие. Прихожу раз домой с площади, где цветы сажала, — нет деда! Я туда, сюда — нету нигде. Вдруг смотрю, едет в своем кресле. Где ж ты был, дед? Я тебя обыскалась. Что, говорит, за слежка? В храме я был. Что, уж и в храм старику сходить нельзя? Двух детей лишился, так хоть за третьего помолюсь! И стал дед в храм ходить. А я — что я? С цветами я, как всегда. Ведь Иоба — он в каждом цветочке живет. Потихоньку, полегоньку пришла в себя. Нет, не приезжала ко мне моя Кларочка. Только письма писала. Вот, у меня в тумбочке все они. «Мамочка, мы живем хорошо, Алекс уже начал ходить. Хотела бы я вырваться к вам хоть на недельку, да денег на дорогу нет. Вот сдала мужнины бутылки — хватит сыну на брокколи и мне на хлебушек. Кроме Алекса, никого почти не вижу, подруги все окончили институт и разъехались кто куда. Как же я по тебе соскучилась!» Уж сколько раз я деду говорила: дай мне денег, дед, съезжу Клару повидаю. А он ни в какую, Иоба ему судья. Пусть, говорит, живет по своему разумению. Да долго она не прожила, наша Кларочка. Завтра двенадцать лет, как ее нет на свете. Остался у нас один Алекс, внучок наш ненаглядный. Да я уж вижу — скучно ему со стариками, что за жизнь парню в Пеликане. В столицу всё рвется. Спортсменом хочет стать, Иоба в помощь… Молодежь — ей ведь на месте не сидится. Ну, будь здорова, милочка. К Вилли загляни — он тебе побольше моего расскажет про праздники. Он тут с детства живет, всё знает.