никуда не

В особо скучные дни, когда все дела в соборе были переделаны, а Барбара почти рыдала ей на ухо, прося вместе с ней попеть на чьих-нибудь поминках, Розария вспоминала, что она, всё-таки, монахиня, и помогать людям Мондштадта — её долг. Конечно, она не тащилась за юной Пегг на кладбище — путь её всегда пролегал к «Кошкиному хвосту». Но это не означало, что она не собралась никому помогать. Наоборот, кто как не пьяницы, не способные дойти до дома после пары бокалов коктейлей Дионы, больше всего нуждаются в помощи? Вот и в этот раз, подходя к дверям таверны, она уже знала, что кого-то сегодня будет вытаскивать из дерьма и наставлять на путь истинный. Не ожидала только, что этим /кем-то/ окажется небезызвестный капитан Ордо Фавониус. Вообще, видеть Альбериха где-то, помимо его кабинета и «Доли ангелов», было странно — Диона тоже смотрела настороженно на то, как бокал за бокалом Кэйа опустошает запасы таверны. Не то чтобы была против — её ненависть к алкоголю не означала ненависть к деньгам, а Альберих за выпитое заплатит точно, с его-то работой — просто само присутствие капитана немного пугало. На «Долю ангелов» что, метеорит упал, раз мужчина решил почтить их скромное заведение своим присутствием? Еще более девушка насторожилась, когда в таверну зашла Розария. Нет, монахиня довольно часто посещала «Кошкин хвост», и Диона даже привыкла к этой жуткой атмосфере, которую та за собой привносила. Но когда та, заказав несколько коктейлей, подсела к Кэйе… Бармен решила, что пора бы уже взять выходной. Навестить мать, прогуляться с ней у озера, например. Потому что такое событие как «Розария, разговаривающая с капитаном по собственной воле» явно было плодом её воображения. Весь город знал, что снисходительное отношение монахини заслуживала, разве что, магистр — остальных ждал холод чужих глаз. Сама Розария не совсем понимала, что её сподвигло на столь «отчаянный» шаг — скука, любопытство или всё вместе. Она никогда не относилась к Кэйе плохо, хоть человеком он был и неважным (впрочем, не ей говорить об этом); она всегда видела его насквозь, все его намерения, а потому и со спокойной душой доверяла ему безопасность города. /В глубине души, возможно, и просто доверяла/ Но каким бы «простым» Альберих ни был, всегда казалось, что в запасе у него есть что-то, что удивит даже её. Она не очень стремилась узнать эту «тайну»: нутром чуяла, что опасности для города она не представляла, а значит смысла в расследовании не было. Но сейчас, ведомая непонятным порывом, Розария во что бы то ни стало решила узнать, что же скрывает от мира капитан кавалерии. — Ордо Фавониус нынче совсем нечем заняться, да? Кэйа даже не поднимает головы, продолжает вглядываться в жидкость в стакане, словно стараясь что-то там отыскать; девушка сперва думает, что тот уснул с открытыми глазами. Но потом он как-то весь передергивается, рукой машет на стул напротив в приглашающем жесте. И тихо, почти неслышно из-за гвалта вокруг, говорит: — Вы сегодня все поиздеваться решили? Розария молчит. Не понимает, к чему было это сказано. Да и разве Кэйа, сам сыпавший ехидными комментариями направо и налево, не привык к подобному обращению со стороны других? А потом вспоминает о том, что утром слышала от Барбары, но предпочла выбросить из памяти, как нечто неинтересное. И свой бокал с коктейлем вливает в себя залпом. Сердце виной не кольнуло — слишком давно она погрязла в холоде, да и Кэйе её жалость была явно не нужна, но совсем немного захотелось положить свою руку поверх чужой, поддерживая. — Ну и каково это, — она натягивает на себя ухмылку, чтобы Альберих не надумал лишнего (а еще чтобы вывести его на эмоции), — потерять весь свой отряд? Смотреть на мертвые тела товарищей? На его губах появляется привычно-лживая улыбка, но взгляд пустой и мрачный, словно Бездна. А на дне плескается такое отчаяние, что монахине приходится отвернуться, ибо это слишком даже для неё. — Привычно. И снова бокал наполняется выпивкой с подачи Дионы. Альберих даже не просил — но кошачьи уши делают своё дело. Он делает несколько жадных глотков и снова устремляет взгляд в никуда. А Розария все никак не может из головы выбросить его первую фразу. Впрочем, ответ находит быстро. — В «Доле ангелов» сегодня смена мастера Дилюка, да? При звуках чужого имени Альберих дёргается, и взгляд из пустого становится по-настоящему болезненным, а руки начинают трястись. Девушка все-таки не выдерживает и берёт их в свои. Она не знает, как проявлять нежность, но сейчас хочется сделать хоть что-то. Не хочется видеть Кэйю таким. Желательно, больше никогда. Материнский инстинкт? Это кажется, помогает. Мужчина выравнивает сбившееся дыхание и улыбается уже искренне — устало, но благодарно. И начинает говорить. А Розария… Розария монахиня, и чужую исповедь выслушать готова всегда. — Он ведь… был прав. Никудышный я капитан. Не могу спасти своих же людей. И умереть плечом к плечу с ними тоже. Отвратительно. Неудивительно, что он так меня ненавидит. Ему стоило прикончить меня еще тогда… Тогда бы… Альберих замолкает на несколько долгих минут, снова пьёт. «Вряд ли он будет способен вообще встать после такого количества выпитого» — отстраненно думает девушка. Продолжение фразы тонет в пьяном шуме, но монахиня давно научилась читать по губам. — … не было так больно от этой чертовой любви. /Вот и всё. Тайна, которую она так желала узнать, в её ладонях. И что же теперь?/ — А теперь ты прекратишь жалеть себя и я отведу тебя до штаба. Тебе стоит проспаться и взять отпуск, а не пропивать свою печень. Розария сильная — с легкостью поднимает чужое тело, заставляя Альбериха встать на ноги, закидывает его руку себе на плечи. Расплачивается за обоих, бурча тихое «будешь должен» себе под нос, и медленно направляется в сторону выхода. Диона лишь качает головой, пряча улыбку. Оказывается, Розария добрая — просто скрывает слишком тщательно. И Кэйа тоже не такой уж и мудак. Слишком много открытий для одного вечера. На полпути в Ордо Фавониус Розария останавливается. Точнее, останавливает её чужой взгляд — наигранно-равнодушный, как кэйевская улыбка. Но Дилюк тоже та еще открытая книга для монахини, и она просто кивком указывает на безвольное тело рядом с собой. С усмешкой наблюдает, как Рагнвиндр поднимает тушку капитана на руки, подобно принцессе, даже не напрягаясь особо — на самом деле, они оба знают, что под мехом и шелковыми рубашечками скрывается тот еще скелет. — Полегче с ним. Его отряд… — Уже знаю, — в голосе Дилюка чистое сожаление. Когда Кэйа пришел, он ведь даже не подумал, что что-то произошло. Не обратил внимания… Нет, проигнорировал чужое разбитое состояние, бросил привычную фразу о качестве работы рыцарей, вместо того, чтобы элементарно спросить, что случилось. И когда Альберих, даже не забрав заказанную бутылку вина, вышел из таверны… Не пошел следом, как хотел. Остался слушать пьяные бредни искателей — из них же и узнал о случившемся. Он прижимает Кэйю к себе бережно, невесомо целует в лоб, совершенно не стесняясь чужого присутствия. Кивает в знак благодарности Розарии, и идёт совсем не в сторону штаба — в сторону уже явно закрытой таверны. Девушке только и остаётся, что провожать этих двоих взглядом. В груди приятно теплеет от мысли о том, что она действительно сегодня кому-то помогла. По-настоящему. Не заверениями, что ветер унесёт все людские печали. И думает о том, что завтра всё же сходит с Барбарой на чье-нибудь отпевание.