vigorish dotla

привет, ромашки! кидайте деньги, читайте книжки. дурной мальчишка ушел. такая фишка. нелепый мальчишка, а я девочка с плеером, с веером вечером не ходи. да ты не такой, как все, и не любишь дискотеки. я не буду тебя спасать, догонять/вспоминать/целовать. меньше всего нужны мне твои камбэки.

///

теплое, вязкое облако сигаретного дыма окутывало лицо и мягко облизывало максу губы. по-кошачьи шершаво, до болезненной дрожи желудка отвратительно. кольцов морщится и закашливается: — ненавижу, когда ты куришь. денис в ответ только приближает свой рот (мокрый, розовый, гладкий рот) к его лицу и выдыхает прямо в нос. — с-сука, — поперхнувшись, говорит макс. — а я денис, приятно познакомиться. — сука, — опять произносит, чуть изменив интонацию. облако сладкое и терпкое, как хурма, как груши, как неспелый виноград у дяди эдика в геленджике. облако прилипает к языку налетом горелой кожи и — через секунду, — облезает, как после загара. макс бы намазал сметаной и убаюкивал бы, напевая: каждому нужен хозяин. тебе, мне, ему, им. собаке и человеку, вещи и живому. всем-всем. вы ж без хозяина голову себе разобьете об стенку и будете выть и корчиться, не в силах вылечиться самостоятельно, инфантильные идиоты. денис в мертвых сумерках провинциального предсмертия гранатово-розовый, нежный, как вспоротая ножом кожа. он пахнет своими ебучими сигаретами. он пахнет размозжжжженной об землю головой и гниющим мясом. он пахнет редиской и малиной. он пахнет сырой почвой, на которой одно удовольствие что-то выращивать: например, деревья, на которых растут ядовитые яблоки для белоснежки или колючие кусты, в которых обязательно запутается глупый принц, полезший насиловать спящую красавицу. денис в живучих сумерках, прожужженных комарами и пропахших сырым болотом светло-голубой, как кожа утопленника. он хрупкий и маленький, как подросток, и ему чуть более пустое и отупевшее выражение глаз, так он бы легко сошел за шестнадцатилетнего. жилистые ручки и выступающие тонкие, аккуратные скулы. каждая мышца под кожей, каждая венка на шее, изгиб ушной раковины. макс очень хочет его за эту ушную раковину укусить. сначала — слегка, чтобы услышать почти щенячий писк и тихий стон, чтобы под клыками чуть хрустнул (не критично, не фатально, не навсегда) хрящик. потом — взгрызться до ора и молотящих его по лицу и груди тонких конечностей. до медовой крови и лязга костей. дениса хочется сожрать. возможно, макс в какой-то момент так и поступит. в лучших традициях ганнибала лектера: сейчас ударит его по голове вот этим самым камушком, так похожим на череп, посмотрит на жизнь, выплескивающуюся на жадный чернозем, а потом распилит его на филе и суповой набор. однако кольцов этого делать не будет, потому что титов — ядовитая гадина, которая и после смерти найдет способ его отравить. это у них такой способ быть вместе. быть рядом. денис снова выдыхает ему дым в лицо. можно было бы привязать этого мелкого засранца к себе, облиться бензином и поджечь: только чтобы чуточку стало теплее. мы все и так уже мертвы. обезглавить друг друга, обоссать и сжечь. у макса внутри третий год ядерная зима. дениса изнутри выжгло столичной безнадегой, раком и собственной психопатичной бесчувственностью. они отличная пара. россия смотрит на них из болота — маленький детдомовец, впервые попробовавший водку и заблевавший себе одежду, но счастливый. россия смотрит на них: денису всегда были симпатичны такие дети, но ей он всем сердцем не нравится. до болезненной дрожи желудка. болото подползает чуть ближе к их ногам. сгущается вечер. — если мы тут останемся, — говорит титов, — оно нас выпьет. высосет. проглотит. максу очень жаль, что ему еще не настолько же похуй, чтобы просто остаться и посмотреть, как от него будут отрывать куски. — надо уходить, — он кое-как встает и тянет дена за плечо вверх. — не хочу, — плаксиво, как сонный ребенок, которого разбудили среди ночи, потому что в доме пожар. — я лучше умру. — не позволю. себя не жалко. россию, которая останется голодной сегодня ночью, не жалко тоже. титова же почему-то жалко. странно это. дениса, как мешок — через плечо, а он даже не сопротивляется. опять закуривает, скотина.

///

теплое, вязкое облако мошкары забивалось в уши, в рот и в глаза. денис отмахивался от них газетой за девяносто третий год и сдавленно матерился. соня сползла на землю, легла под стол, в тень, и дышала часто, высунув язык — собачьи. глаза у нее были пустые и счастливые, как у кукол, а руки — очень бледные и очень холодные. — не надо эту воду, значит, пить, — опять говорит макс. — козленочком станешь. титов швыряет в него газетой. — да завали ты ебало уже. денис и соня абсолютно удуренные. глаза у них закатываются так, что видно нежное кровянистое желе белков глаз. максу противно. — эгоисты ебаные. вам вообще плевать и на элю, и на катю, да? — мне и на тебя плевать, — закрывая глаза, приговаривает денис, — лучше бы и тебя тогда тоже. — чего — тоже? — ну. того. ты понял. ему сложно выговорить «убили». может быть, из-за обилия буквы «и», может быть, из-за протяжной гортанной «у» в самом начале, а может, потому, что ему все-таки не наплевать. приплыл ты, уёбок, думает макс, в очередной раз разрываясь между желанием занежить его до протяжного писка и стонов и желанием сделать ему так больно, как никогда не сделает его рак. я люблю тебя, или ты редкая сволочь, или пиздец, или ты всегда все портишь. он слабее котенка и выглядит так, словно ему пятнадцать и его можно сломать, нечаянно хлопнув по плечу чуть сильнее. у него желтые ввалившиеся щеки и выблекшие веснушки. глаза превратились в дрожащее мясное желе. ломит. горит. вены — гнилое зеленое болото. и кружится голова. постоянно. даже когда лежишь. мне жаль, или сам виноват, или ну нахуя? рывок, толчок — глухой стук на периферии сознания: это собственное тело упало на кафель. и это совсем не больно, это чувствуется не сильнее, чем сверление зуба под обезболом, это так легко и так хорошо, это так просто. это намного лучше, чем без дениса возвращаться в москву и крутить мысль: он тебя предал, он тебя предал, он тебя предал. у дениса не было причин. у дениса не было смысла. у дениса, в конце концов, был только он, макс. который, ненавидя его, все же ластился, как щенок, под пиздящую руку, и обещал каждый раз: — я никуда не уйду. — стоило выбирать жизнь. может, тогда бы мы ее не проебали. — ты, как всегда, прав. титов смотрит затравленным взглядом куда-то сквозь потолок и будто бы хочет расплакаться. — я по тебе пиздец как скучал. — зачем ты мне это говоришь? — чтобы ты знал. — а с чего ты решил, что мне интересно? — а тебе не? денис улыбается. — интересно, ладно. им хуево лежится на крошечном одноместном матрасе и в комнате почти нечем дышать. — я тебя люблю. — ты обдолбан. — может быть, но я все равно тебя люблю. титов стукает его по лбу острой косточкой на запястье: — хуйню несешь. стекловатные губы раскололись посередине и приоткрыли зубы — белые, несмотря на курево и херовый уход. зубы казались гладкими и мягкими, и когда их края сомкнулись на пальце макса и оказались острыми и твердыми, он возмутился и испугался. крови не было. не было и боли. ден просто игрался. как всегда. кожа к коже — мертвецки глупо беспомощно. макс растерялся. впервые за долгое время руки казались дурацкими и все движения — неправильными, любой звук, вываливающийся из стекловатного рта, казался пугающим отзвуком отвращения. потом ден кончил, своими зубами порвав свою губу и расслабленно задышал полной грудью. под фиброзной кожей двигались ребра — тонкие хрящеватые косточки, которые можно было считать вслух или пальцами: один. два. три. надави чуть сильнее и останутся синяки. надави чуть сильнее и ему станет больно, и может он как-то откликнется, вернется из того царства теней, в которое постепенно проваливается. сука. сука. сука. денис в мертвых сумерках провинциального предсмертия гранатово-розовый, нежный, как вспоротая ножом кожа, и пахнет молоком. в невнятной позе — на креветку похожий, — он лежит, зарывшись носом в одеяло, и, кажется, периодически перестает дышать. — я умираю, — небодро, полудохло, тухло заявляет он, когда солнце, вспоров небу живот, гордо удалилось. — может — нет? — может — да? даже соня его уже не отмолит. она и не захочет: пошлет их обоих и будет права. — у тебя кровь идет. и правда: мазутное желе вытекает на девственность чистеньких простыней. — ха, — денис слизывает. — это мои мозги. не хочется признаваться, что титов пугает иной раз до усрачки подобными вещами, но отрицать подобное становится слишком тяжело. в последнее время — почти невыносимо. ден только жутковато смеется и снова достает сигарету. — может, хватит курить? — может, хватит разыгрывать мою мамочку? макс давится языком. не то, чтобы кольцову неуютно рядом с таким молчащим денисом. не то, чтобы хочется его привычного (нерво)трепа, чтобы только залить эту пустотную тишину, которая забирается через уши в голову. не то, чтобы хочется слушать его голос. нет. вовсе нет. чужая кожа — как второй слой одежды. макс и в одежде перед ним — нагой, а денис в своей наготе — как в платье. титов похож на оригами — бумажный хрупкий человечек, вечно прямой, словно негнущийся. тонкий, нервный, жилистый. когда он только появился, макс думал, что он зашуганный и неловкий, а потом посмотрел в глаза — нахлебался их расплавленной ледяной стали, затемненной хмуро нависшими бровями. у него было угловатое лицо человека, который привык считать жизнь дерьмом и который одним движением своего скошенного рта бросал вызов, мол, ну, давай, удиви меня. макс бесился, потому что не врубался, какого хрена он должен кому-то что-то доказывать. особенно — ему. россия любопытно заглядывала в окно и скалила длинные кривые зубы: я тебя сожру. у дениса был непослушный вихор волос надо лбом и острый нос. денис: креозот. густой, маслянистый, грязный и липкий, такой, что никогда ты его не отмоешь со своих рук, если тронешь хоть разочек — а макс тронул. и не разочек. и не два. извалялся в нем, как свинья в грязи, а теперь вылез и с ужасом пытался оттереться: да хуй тебе, заюш. хуй тебе, дорогой. такие, как денис, они навсегда. просто дай мне время, пожалуйста. дай время понять, что я не сдох в этой зловонной каменной клетке; что меня не задушили папоротники; что я не истек кровью на изгаженном чужим безумием полу. потому что чувство такое, что все-таки сдох. что меня уже успели похоронить, одинокого и окровавленного, что моя могила заросла травой, а тело разложилось на атомы, которые теперь в этой самой траве и зиждутся, что все, кто меня знал (только знал, не любил, потому что меня никто никогда не любил) тоже умерли и имя мое забыто, затеряно в архивах. человечество умерло и возродилось пять раз, скоро солнце начнет расширяться, макс, а мы так ничего и не придумали, мы подохнем на этой планете. те, кто еще не умер. таких мало. денис плачет это ужасно ужасноужасноужасно. самое ужасное, что остановить их совсем не получается — только прикладываешь усилие, чтобы успокоиться, как где-то в груди развязывается еще один узел и изо рта рвется скулежное всхлипывание. — мне кажется, я утонул тогда. — ты не утонул. — очень жаль, — щелочно говорит соня, вваливаясь в комнату мокрая и окровавленная до самых корней волос. — съеби, а, — вежливо просит кольцов. — тебя ариша искала. — мне похуй, чего она там искала или не искала. у макса — денис. у дениса — грехи. у грехов — соня и ее страдальческое лицо. максу хочется шутить, что ее настоящая фамилия — мармеладова и она сбежала со страничек достоевского, но он молчит и смотрит на нее угрюмо, как на грязь и плесень, пока она не уходит из комнаты. — не пойдешь к арише? — ни за что, — чуть не начав креститься, говорит макс. аринино лисье личико под его веками трансформируется в ведьминскую истерику, а голова начинает болеть. — мне кажется, она у меня душу украла, — бормочет титов. не кажется. на бледной затертой коже — развод в кровавых сгустках. кажется, что все его нейронные связи порушились, спюрировались, и теперь вытекают. россия стучит по окошку обугленными костяшками: выходите, ублюдки, я го ло дна я. денис кашляет. корчится. не может встать. отпаивать его водой и приговаривать: — козленочком станешь. — ага, а ты — полноценным козлом. не стану, думает кольцов. я — уже. странная гордость. это было больно. как избавляться от наболевшегося нарыва. титов вскрывает его скальпелем и на пресный потолок брызжет не гной и кровь, а стыдливые, противные чувства. россия злится. ее лицо, рисованное единой линией, кривится на каждом звуке. от бессильного желания задушить собеседника она задыхается сама. денис молчит, и лишь склоняет голову чуть набок, как любопытная кошка. титов хотел бы смеяться, но изо рта рвутся только какие-то клокочущие сырые рваные звуки, навевающие ассоциации с утопленниками. это плач. бесслезный, пустынный плач. одиночество прорывалось наружу из его рта, торчало из глаз и волос, вытекало из ушей. порежь его — и потекло бы одиночество титов хотел бы расхохотаться. чтобы начать дышать, надо надавить на грудную клетку, ломая ребра. на плечо ложится горячая рука. то, что она горячая, чувствуется даже через грубую ткань простыни. научный факт — чем более высоко организован мозг, тем больше страдает его носитель. ден думает — в таком случае я хочу быть шимпанзе. ден думает — в таком случае я хочу быть амебой. — ден. дай мне руку. на левой щеке — нецелованный ожог от ветра. лицо титова отражается в большом зеркале, окруженном красивой рамой. лицо — выцветший листок серой типографской бумаги. он дает взять себя за трясущиеся смешливым тремором пальцы. содрогнулся, казалось, весь мир, до этого стоявший в морговой, мерзлой тишине. титов хотел бы заплакать, но глаза сухие, их только неприятно колет где-то за тяжелыми веками. титов держит все слова, что рвутся наружу, в зубах, и они обдирают ему эмаль своими ершистыми чешуйчатыми бочками. соня, окровавленная и святая, распнет его на табличке с названием деревни и ей за это ничего не будет. ариша будет подавать ей гвозди и красиво улыбаться. потом они свяжут макса и коллективно его выебут, не спрашивая согласия. впрочем, не то чтобы он будет против. кровь, семя, смазка, слюна, жирный чернозем и болотная вода. россия будет смотреть и не будет дрочить: кайф странного для вуайеристов вуайериста. если кто-то залетит, родится маленький розовенький выкидыш и он заменит им его, безвременно умершего дениса. — ты святой? — спрашивает соня. — а ты живая? — вроде бы. за ее левым плечом всегда стоит ее сестра. она прыгает вокруг сониной фигурки, чтобы не попасть в поле зрения. ни денис, ни макс, никто ей об этом не скажет: потому что соня сука. — жаль. — мне тоже. она берет нож и режет свою ладонь, а потом вонзает ему в грудь. крови нет. боли — тоже. макс кричит, что она бешеная дура, а соня хохочет: звонко и безумно.

///

[берег озера. колышутся камыши. ариша голая до пояса. на ней мокрая белая юбка с разводами крови там, где она волочилась по песку. руки у нее скрещены до груди. она смотрит на макса снизу вверх. он одет в грязную футболку. на шее у него яркий засос в форме ожога от денисовых губ]. ариша: я тебя ненавижу. макс: в целом, это взаимно. [она дышит часто и озлобенно, птичьи. надеется, что его тронет вид ее оголенных грудей. он смотрит на одинокую утку, пытающуюся спрятаться в камышах]. ариша: почему ты меня не любишь? я же такая красивая. макс: потому и не люблю, что ты решила, что я могу любить только красивых. ариша: денис тоже красивый. макс: я его не люблю. [на солнце набегает тучка. у ариши из носа бежит тонкая струйка крови. она трогательно округляет ротик и стирает денисовским жестом кровь. максу откровенно похуй]. ариша: я вас обоих убью. макс: ладно, хуле. убивай. [макс разводит руки в стороны, чтобы его проще было распять].

///