Наро-Фоминский сын божий

Хлёсткий удар ладонью по лицу. С любовью и со всей силы. В комнате на долю секунды виснет ужасная тишина, оглушительная. У Кирилла кровь в висках пульсирует, скула неприятно ноет, щиплет. Как бы ни хотелось захлебнуться в слезах, Сакевич только закусывает губу и часто-часто, чтобы не заплакать, моргает. — Сколько раз я тебе говорил разумно деньгами распоряжаться?! Мы с матерью все для тебя делаем, а ты.. — отец замялся, потратил, кажется, все силы, чтобы выделить слово «всё» голосом, но по-прежнему злобно смотрел сверху вниз на подрагивающие губы сына. — Мы с матерью все для тебя делаем, а ты ещё и денег просишь! Кирилл молчит. Молчит и спустя семь лет, когда отец снова хватается за его плечи своими чудовищными руками — нет, щупальцами — и говорит. Что-то, во что Сакевич не вникает и вникать не хочет. Натерпелся столько за всю жизнь, что каждую фразу родителя выучил наизусть. Отец снова отталкивает его, заставляя приложиться позвоночником (а особенно, выступающим позвонком на уровне плеч) об стену. Снова уходит, бросив матери небрежно «я на работу» громко хлопая входной дверью. Ещё немного, и она слетит с петель, никакая, всё-таки, дверь такого психа за столько лет не выдержит. — Пока, — шепчет женщина, тут же влетая к сыну в комнату, чтобы проверить, жив ли он там вообще. Комната встречает её молчанием, как и обычно, впрочем. Сакевич сидит, оперевшись на стену, в которую его ещё недавно совсем практически впечатали, и, словно парализованный, неотрывно смотрит на покосившуюся икону на стене. — Дорогой, ты как? — Я в порядке. Снова тишина, оглушающая донельзя некстати. От неё в голове звон стоит, как церковных колоколов. — Бог поможет, — упрямо твердит брюнет, поправляя волосы, и улыбается матери. Стоит ли говорить, что в особо религиозной семье так оно и принято, да и стоит ли говорить, что даже бог будет бессилен в таком случае? Женщина ещё с минуту стояла и смотрела на сына, а потом ушла молиться. Отдельная, черт возьми, комната для икон и всего божеского. Когда Сакевич маленький был и жил с бабушкой, раз в два дня приезжавший отец тащил его в церковь. — Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли, — судорожно вздыхает Кирилл, не спеша вставать с пола. Шаркает босыми ногами по ламинату, кудри-лианы спускаются на плечи, рассудок слегка помутняется от недавнего удара об стену, но видит парень уже не сквозь пелену, что не может не радовать. Наконец, поднимается, кряхтя от боли в области грудной клетки, на цыпочках идёт в комнату, где мать обыденно молится и постучав средней фаллангой пальца по наличнику, быстро спрашивает, стараясь у матери время на потакание религии не отнимать: — Отец надолго? — Дня два его не будет, знаю точно. Сакевич кивает, уходя обратно к себе. Запирает за собой дверь — привычка — и садится на кровать. Окна выходили на дорогу, поэтому привычное уху парня либо безмолвие, либо крики родителей сбалансировались шумом проезжавших мимо машин. Кирилл закрывает лицо руками. Его давно преследовала мысль, чтобы сбежать отсюда, куда глаза глядят. Замёрзнет, убьют, машина собъёт —плевать совершенно. Как там мать говорила, «Бог в помощь»? Сакевич и хочет проверить, насколько ему поможет бог, о котором с самого детства ему указывали и заставляли молиться на коленях до содранной кожи, поможет в этом слишком опасном (конкретно для него) деле. Брюнет берет с прикроватной тумбочки телефон. Рассматривает все сколы и трещины на нем, не спеша включать. «Я решил сбежать из дома» 12:27 «И куда дальше? Хочешь, езжай ко мне, если все так плохо.» 12:41 «Только у меня дочка четырехлетняя и муж ещё живут, но зато в Москве.» «А что, отец не дома, раз такими вопросами задаешься?» «Кирюш?» 12:45 «Я не могу так больше. Сижу в Наро-Фоминске семнадцать лет. Семнадцать, господи, понимаешь?» «Я так ненавижу нашу семью» 12:47 «Гриша за тобой заедет, собирай вещи» 13:00 Эта фраза буквально вдохнула надежду на новую жизнь. Кирилл даже на секунду выключил инстинкт самосохранения и мозги, а ещё вопрос, как забрать у матери свои документы, оставался вопросом. Но как там говорят: «человек, идущий к своей мечте, способен на все»? Нет, Кирюш, так никто не говорит, но суть ты понял, окей. Брюнет вскакивает так активно, что пружина в кровати, кажется, свернулась в клубок. Косо смотрит на икону на стене, такую же, кстати, косую, и улыбается. Наверное, бог есть? И за верное десятилетнее ежедневное служение ему наконец избавит парня от своего единственного греха — жить вместе с родителями. Люди имеют свойство придумывать себе лучшие исходы, как только у них появляется надежда на спасение, и Сакевич, даже при всей своей пессимистичности и рассудительности, всё-таки позволил себе похожую шалость. Отпустим то, что мы привыкли, что обычно такие надежды медным тазом накрываются, но Камилла обещания свои держала всегда, а значит Москва совсем скоро будет встречать своего Наро-Фоминского сына божьего. Аминь, кажется. В потрёпанный рюкзак летят все вещи без разбора. Носки, пара брюк, толстовки теплые, антисептики, небольшое количество книг по философии, так как Кирилл все ещё надеется поступить хоть куда-нибудь в Москве, какие-то особо дорогие сердцу вещи, о которых мы умолчим. Мать стучит в дверь — Сакевич бросает рюкзак под кровать, протолкнув ногой к стене и тихо вздыхает. — Да? — Я в магазин. Тебе взять чего-нибудь? — Нет, спасибо. Хотя, возьми кофе, пожалуйста. — Хорошо. — И... — Кирилл сглатывает, думая, что да, лучше будет сказать хотя бы матери. — Пока есть такая возможность... Я переезжаю к Камилле, потому что не могу так больше. Ты меня понимаешь. Пауза за дверью. Кирилл закусывает губу и хватается за каждый звук. — Хорошо. Что мне сказать отцу? — Ровно ни слова, — тянет он, зацикливаясь на последних словах. — Он все равно не осознает. Может, мне ещё и прилетит за это, но терпеть я больше не могу. Прости. — Я рада, что ты начинаешь новую жизнь, — не тот ответ, который брюнет ожидал, но тот, который хотел услышать. Все поняли, что для Кирилла эта жизнь будет в новинку, а то за свои семнадцать лет ощущения как у жены шейха арабского. Тоже сидит дома, ходит чуть ли не в хиджабе и получает пиздюлей. Да и все поняли, что к семнадцати его уже подзаебал собственный отец и слово «религия», звучащее в этой квартире буквально на каждом углу. С другой стороны, Сакевич даже удивился, что мать не стала расспрашивать «А что ты дальше делать будешь?», «А чем тебе отец не угодил?», «Родителей собственных бросаешь». Хотя, Кириллу семнадцать уже, и отца в доме выдерживать ни у кого сил нет. Брюнет жалеет, что его отчество — Васильевич, а мама жалеет, что взяла фамилию «Сакевич». Когда вырос — понял-таки, что пиздят не за дело, а просто, пар выпустить. — Будь аккуратен только. Хотя ты же с Камиллой жить будешь, волноваться нечего. Камилла Васильевна Ефимова ака сестра Кирилла и самая старшая в семье, пока не уехала из дому, всеми силами брата защищала от отца, порой и ей доставалось. А отец даже побаивался ее вызывающего, сверкающего от слез, взгляда, а не раздражался ещё больше, как обычно. Кирилл с ней лет пять вживую не виделся, с того момента, как она съехала в Москву из Наро-Фоминска — «любимый» родитель запрещал. Сакевич вытаскивает рюкзак из-под кровати, продолжая вести диалог через дверь, потому что чувствует, что мать ещё не ушла. — Неужели ты рада? — Да, я всегда хотела для тебя самого лучшего, — женщина понимала, что если появилась возможность бежать, то ее оставлять нельзя. Дочка Камиллы подросла, она с мужем не так давно переехала в более просторную квартиру, подальше от центра, правда. Теперь места много, даже собаку завести смогли. Такой жизнью мечтал жить Кирилл, если бы отец не начал выбивать из него все жизненные силы, а Камилла, напротив обрела более, чем душевное спокойствие. Нашла любящих людей (Сакевич в них не сомневается), лечение прошла у психиатра, кофейни по Москве открыла. Кирилл кусает локти, отец не хочет признавать Камиллу своей дочерью, кажется, жить счастливо, жить так, как нравится тебе = предать семью. Чтож, раз оно и так, то Кирилл обязательно займётся этим. Сегодня. — Спасибо, мам. Я не подведу. — Живи, как хочешь, главное помни, что бог тебя бережет, да и я тебя люблю. Отец... Сам понимаешь. Я в магазин. — по голосу слышно было, что женщина плакать начала. Хотелось подойти и обнять, да как-то всю жизнь противно это делать. Мать ушла, оставив парня в этой тошно-исконно русской квартире, насквозь пропитанной запахом отчаяния. Совсем скоро Кирилла заберёт муж сестры, буквально минут через сорок. Увезет, куда глаза глядят, как брюнету кажется. В рюкзак идут лезвия, зарядка для телефона, небольшая икона, карманная, даже, — та же привычка. Так спокойнее. Два часа дня, Кирилл уже полчаса как собрался, сидит во в дворе на скамейке, вздрагивает при звуке каждой подъезжающей машины. Листья разлетаются по сторонам, опустевший двор выглядит так страшно, неимоверно одиноко. Ужас. — Сказала бы хоть, какая машина, — тихо обижается на сестру брюнет, скрещивая руки и слегка подрагивая от накатившего то ли чувства неизвестности, то ли холода. В эту же минуту к подъезду подъезжает Киа Рио, вроде, Кирилл в моделях автомобилей не разбирался. Из него выходит молодой человек лет на семь старше Сакевича и машет ему рукой достаточно приветливо. — Это ты Кирилл, верно? — Да. Вы — Григорий? — Муж Камиллы, да. И можно на ты, мне всего двадцать четыре, — и протягивает руку. Кирилл дёргается, руку не пожимает. — Ой, прости. — Все хорошо, — бормочет Кирилл. — Поехали? Побыстрее хочу свалить отсюда. — Да, конечно. Садись, поехали. Камилла попросила инструктаж тебе провести, пока ехать будем. Кирилл усмехается, залезает в машину. На переднее сидение, непременно. — Как обычно отличилась, господи. Хорошо, я слушаю. — У нас дома дочка и корги. Можешь время от времени водить ее в садик и с собакой гулять? — Я в свое время весь дом драил, не проблема. Григорий промолчал. Бедный ребёнок Кирилл этот. — Дом полностью в твоём распоряжении, не стесняйся брать еду, пользоваться вещами.. какими-то. Пожить пока придётся в гостиной, хотя можете делить с Сашенькой комнату. Если она пустит, — усмехается молодой человек. — Я очень ценю чистоту и личное пространство, ответ очевиден. — Хорошо, гостей у нас все равно не бывает почти. — Я рад. И ещё хотел.. Вопрос задать. Сакевич мнется, ему до жути некомфортно так много с кем-то говорить, но мысль о поступлениии прочно засела у него в голове. — Задавай? — муж Камиллы даже повернул голову к сторону брюнета, отвлекаясь от дороги. — Как вы... ты. Как ты думаешь, у меня остаётся возможность поступить? Хоть куда-нибудь? — Шансы все есть, если Камилла разберётся, где тебя устроить.