Небесное знамение

      На девятый день юниуса* в долине за дельтой Нила, на южной окраине Нижнего Египта в безоблачном небе сверкнула молния. Бледный отсвет блеснул и пропал за горизонтом — там, где высились взгорья Гелиополиса... а среди солдат мигом разнеслась весть, что это знак Юпитера. Гневается бог или благословляет, кто его разберет.       Просперус, преторианец карфагенского рода, рожденный в пыли и поднявшийся до золотых россыпей, герольд всемогущего Цезаря, презрительно фыркнул. В этих диких краях должно быть отрадно видеть весточку от Юпитера Фульгура, Юпитера-громовержца, ибо известно каждому, что с неба великому видно и ведомо всё.       За полупрозрачной златотканой занавесью мелькнула рослая фигура, и Просперус недовольно воззвал:       — Кто это? Ты, Кастул?       Занавеска колыхнулась сильнее, и из-за нее показался Кастул, трибун, который, несмотря на имя, пользоваться головой был не слишком обучен, что несколько компенсировалось яростью и необузданностью в бою. Во всем прочем он был послушен и не дерзил, за что Просперус его ценил. Что нужно от командующего легионом? Храбрость и верность приказам. А что голова ему — шлем с перьями носить, так это даже хорошо.       Огромное туловище помялось на пороге, повздыхало и доложило:       — Знамение Юпитера.       — И ради этого ты ко мне пришел? — Просперус демонстративно оглядел ворох свитков на столе. — Мне есть чем заняться и без таких докладов.       — Не, не то, — Кастул помотал головой. — Знамение Юпитера оправдалось. За воротами видели всадника. Всё, как ты говорил: богатые дикарские одежды и шрам.       — И что? — Просперус даже подался вперед. — Надеюсь, вы его не прогнали с порога?       — Нет, он... — трибун замялся. — Исчез.       Просперус только чуть приподнял бровь, и Кастул заспешил, запинаясь:       — Клянусь Юпитером, просто исчез! Как будто сама Минерва сокрыла его своим плащом!       — Египтянина? — презрительно скривился Просперус. — Уж скорее, ему какой-нибудь божок отрастил бы хвост и крокодилью голову. Если всадник вернется, выйди к нему сам и...       Тут Просперус задумался. Что бы такого сказать этому проходимцу из Сивы, чтобы заинтересовать? Просперус никогда не гнушался подслушивать и знал, что этот меджай — твердый орешек. Единственный раз в Александрии он проявил слабость — и то к жене, убогий. Богатствами такого точно не соблазнить. Вот разве что...       Лицо Просперуса просветлело. Жену Байека — Айю — великая царица Клеопатра давно уже отослала от себя. Со свойственной царице деликатностью — с особо важным, но никому не нужным заданием. А сам Байек, надо думать, устал. Если везде бегать и каждому побирушке устраивать жизнь — конечно, устанешь.       Кастул настороженно заглянул в лицо герольду и предположил:       — Принести тебе его голову?       — Что? — Просперус сразу поморщился. Радость утихла. — На кой мне его голова? Выйдешь к нему сам и скажешь, что Цезарь трудится, а царица Клеопатра... скажем, медитирует. Погружена в себя и в ту жизнь, что она носит в себе. Понял? Смотри, не перепутай!       — Угу, — трибун понятливо кивнул. — Значит, вышвырнуть его вон?       — Да нет же! — возвысил голос Просперус. — Скажешь, что он может отдохнуть, а завтра... или послезавтра... В общем, скажешь, что император обязательно захочет с ним поговорить. Теперь понял?       — А если он не захочет? — уточнил Кастул.       — Тогда с Байеком поговорю я, — бесконечно терпеливо объяснил Просперус. — И передам ему волю Цезаря. Понятно?       — Понятно, — кивнул Кастул и попятился.       Занавеска снова колыхнулась, а Просперус потянулся налить себе вина. Обычно он не позволял себе пить неразбавленное вино до заката, но уж слишком выматывало общение с трибуном Кастулом. Осталось потерпеть две трети лунного цикла — и его сменит другой трибун, Аенеас. Шустрый и нечистый на руку, за таким глаз да глаз нужен, но зато схватывает на лету...       Да и подумать не мешало. Что заставило упрямого и честного до простодушия «последнего меджая» прийти сюда? Вот именно сюда, на виллу номарха? Ном Кем-ур ничем не примечателен, а его основной городок Атрибис может славиться только тем, что некогда его грязное нутро исторгло из себя Псамметиха, грозу недоделанных ассирийцев. Очевидно, что Байеку нужен Цезарь... Но очевидно и то, что Цезарю Байек больше не нужен. Однако с таким лучше дружить, особенно если это ничего не стоит.       Просперус даже тоскливо оглянулся. Номарх Уомукота предоставил царице лучшее, что у него было — свой собственный дом, построенный на холме, вдали от гниющего «великолепия» Атрибиса, но если бы Просперус не знал доподлинно, что это и есть лучшее, то счел бы оскорблением предлагать такое царице, а уж тем более — диктатору Рима. Два этажа, везде однотипные циновки и вазы, больше напоминающие канопы — грубые египетские кувшины для потрохов. Скудная библиотека (что уже неплохо для дикаря из недр Аида), унылый вид с веранды...       Лишь одно могло служить оправданием Уокамута — винный погреб. Просперус со вкусом отхлебнул из кубка объемом в два киафа, и постарался насладится, чем уж есть. А после того, как удастся уладить дела, а солнце окончательно уйдет, чтобы возродиться наутро, можно будет отдохнуть в более приятной компании, чем меджай из Сивы.       Со двора раздался стук копыт и голоса. Разговор был долгим, и Просперус даже попытался выглянуть, но с веранды второго этажа ничего видно не было — только чужой конь топтался у забора. Просперусу этого хватило.       Видно, с неуступчивым гостем удалось сладить, и шаги раздались уже внутри. Конь все так же неприкаянно бродил по двору, из чего Просперус заключил, что Байек в доме. Красноречием Кастул не отличался, но, верно, выполнил приказ... Остается только достаточно деликатно продержать гостя в доме пару дней, чтобы потом с невыразимым огорчением сообщить, что император уехал... куда-нибудь... зачем-нибудь... И убедить императора не показываться на глаза несколько часов.       Дальше можно было, в общем, не думать. Байеку, как и положено гостю, предложат вино и отдых, а если он не совсем дурак, то не откажется. В крайнем случае, можно организовать для него охоту или какое-нибудь состязание. Но уж явно не сегодня. Сегодня уже вечереет, и часа не пройдет, как станет темно.       Однако не успел Просперус убрать самые ценные свитки в сундук, как золоченая занавесь вновь колыхнулась. Кастул заглянул и доложил:       — Меджай из Сивы здесь, герольд.       — Очень хорошо, — раздельно проговорил Просперус. — И что?       — Он говорит, что у него дело к Цезарю, — насупился трибун. — Важное.       — У всех дела к Цезарю, — удивленно отозвался герольд. — Важные, с иными к нему не ходят. Надеюсь, ты предложил гостю мяса и вина?       — Да, — тот просочился за занавеску, как кот, коими так богат был Египет. — И он не отказался поесть. И выпить.       — А что, многие отказываются? — хмыкнул Просперус. — Что у тебя еще? Мне не обязательно знать обо всех телесных радостях гостя.       — А от этого отказался, — ляпнул Кастул. — Я предлагал ему лучших женщин — и египетских, и даже наших, но он не захотел взять ни одной. Он требует Цезаря.       — Цезаря он не получит, — хохотнул Просперус. — Пусть довольствуется шлюхами. То есть... Не говори этого вслух. Скажи, что у нас есть лучшие меретрисы... Хотя нет, не поймет, в лупанарии, небось, ни разу не был... Скажи, пусть отдохнет среди наших цветов мирты и оливы. И позови лучших! В конце концов, Цезарь сейчас очарован только царицей. Пусть девушки поработают.       — Я предлагал, — огромный Кастул стал как будто ниже ростом. — Он не хочет.       — Не хочет Агрипену? — вздернул бровь Просперус. — Не хочет Диану? Не хочет Элиэну?! Он что, евнух?       — Элиэну не предлагал, — сосредоточенно объяснил Кастул. — Он не хочет женщину.       Просперус поморщился и бросил:       — Если мужчина не хочет женщину, значит, он хочет мужчину. Иди и разберись, но чтобы вечером и ночью этот меджай был как следует занят. Иди предложи ему... Константина, если он ценит боевое копье.       Тут Просперус осекся. Ценил бы настоящих мужчин, не бегал бы за женой...       — Или лучше этого... — Просперус прищелкнул пальцами. — Как зовут этого беспокойного египетского кинеда с гладиусом в заднице?       — Ахом*, — послушно отозвался Кастул. — Но стоит ли предлагать гостю такое?..       — Такой же привереда, как и наш гость, — припечатал Просперус. — А если ему и того не надо, то хоть себя предлагай, но чтобы до утра наш гость был занят! Ты меня понял?       — Понял, — буркнул Кастул и, наконец, убрался.       Просперус запер сундук и еще раз от души приложился к кубку, хотя и не исключал возможности, что придется самому улаживать дела с неудобным гостем.                            Байек стоически терпел. Терпел плохо скрытое презрение солдат, перешептывания, приторный запах каких-то незнакомых сладостей, но самое главное — терпел непрошибаемую глупость римского военачальника, которого отрядили ухаживать за гостем. Огромный, как скала, на полголовы выше самого Байека, он вещал какую-то чушь и ничего не понимал с первого раза.       Байек даже усомнился на миг: может, тот скверно владеет койне? Но тут же эту мысль отверг — болтал-то он бойко.       — Послушай, — сдержанно обратился к нему Байек, — мне не нужны ваши красавицы и массаж. Все, чего я хочу — это поговорить с Цезарем. Я не займу много его времени.       Военачальник скис и удалился. Байек вздохнул свободнее.       Самое время было оглядеться и решить, что делать дальше. Отчасти Байек был виноват и сам — нечего было задерживаться в Атрибисе, тогда бы и на виллу прибыл с запасом по времени, а не под вечер, когда Ра уже начал свой путь по подземному Нилу и, может статься, уже воздел копье, чтобы сразить Апопа и не дать ему поглотить солнце.       Во всем прочем Байек не мог бы пожаловаться на гостеприимство. Как-никак с ним были вежливы, проводили в богатые покои, подали отличного мяса и вина, и розовой воды для охлаждения, и фруктов — дыню, гранат и даже мякоть кокоса. Есть полагалось лежа, но Байек так устал от теплой конской спины, что охотно прилег на шелковые покрывала с бахромой и подушками. В уголке покоев на полу разместились две девушки, почти девочки. Одна наигрывала что-то мелодичное на кифаре, другая вторила ей ритмом на систре. Сначала обе смотрели испуганно, потом с любопытством, а удовлетворив оное, потеряли к гостю интерес и даже о чем-то тихо хихикали.       Байек бы, может, даже задремал в ожидании аудиенции, но тут вернулся давешний провожатый, и пришлось приподняться. Вести беседы лежа Байек как-то не привык. Вместе с ним в комнату зашли две юных бледнокожих красавицы и смуглый юноша, в котором Байек немедленно опознал земляка-египтянина. Девушки и юноша бросились убирать со стола и расставлять новые закуски и вина, а Байек даже головой покачал. Если женщине достойно и правильно вести хозяйство и ухаживать за гостями, то юноша уже вошел в тот возраст, когда самому положено держать оружие или орудие, а не прислуживать за столом.       — Кастул, — произнес вдруг военачальник и положил руку себе на грудь. — Из Рима. Хорошо ли тебе отдыхается, друг?       — Более чем, — не покривил душой Байек, однако не преминул напомнить: — Но я здесь для того, чтобы...       На лице Кастула немедленно отразились раздражение и растерянность, и он произнес:       — Цезарь сейчас... не может.       Это было сказано с такой неловкой паузой, что Байек был вынужден отступить. О чем так неловко может молчать римлянин? Возможно, Гай Юлий уже возлег с царицей, а оставить царицу Верхнего и Нижнего Египта на ложе можно, только если у дверей войско. Иначе это просто верх неуважения...       — Возможно, завтра, — продолжил Кастул, подтверждая растущую уверенность Байека. — Не обязательно прямо с утра.       — Как скажешь, — Байек кивнул и не мог не отметить, с каким облегчением были приняты эти слова.       Но раз так... Раз так, то Байек бы предпочел отдохнуть со вкусом, по-настоящему — то есть ополоснуться и поспать. Желательно в тишине.       Однако Кастул завел речь о еде и винах, а прерывать того, под чьим кровом собираешься отдыхать — не годится, и Байек с неудовольствием продолжил разговор, изо всех сил стараясь, чтобы на лице отражалась хоть капля благодарности. Девушки и юноша рассредоточились по ковру, будто дети. И так же внимательно слушали. Когда-то и Хему так же старался подобраться поближе, чтобы на следующий день небрежно бросить товарищам какую-нибудь заковыристую фразу и важно глядеть свысока.       Это Байеку было не слишком понятно. Если эти трое — из свиты Цезаря, то отчего им вменяется в обязанности обслуживать гостя? А если они — только слуги или, тем хуже, рабы, то отчего им дозволяют праздно слушать разговоры?       За вежливой беседой Байек опустошил кубок объемом не меньше двух хену и все больше тяготился тем, что не мог послать собеседника куда-нибудь... в Дуат, а юноша немедленно поднялся и наполнил кубок заново. Байек выдержал еще немного и решительно произнес:       — Мне бы выйти во двор, друг. А после мне хотелось бы отдохнуть. Не обижайся, я проскакал много атуров сегодня.       — Как тебе будет угодно, — улыбнулся Кастул. — Кого тебе оставить для отдыха?       Он щедрым жестом указал на девушек и юношу. Байеку не был нужен слуга, но отказаться было бы неразумно — в римском укладе Байек был не слишком силен, а потому опасался сделать что-то, что может быть расценено как неуважение. О царице лучше всего говорят ее подданные, и Байек благодарно поклонился. И в выборе не сомневался ни мгновения:       — Оставь мне этого юношу.       Кастул хитро, но добродушно улыбнулся и был сама вежливость, когда поднялся и призвал за собой римлянок:       — Отдыхай, Байек из Сивы.       Байек затаенно выдохнул, едва словоохотливый римлянин исчез в недрах дома, и поднялся. Во двор бы действительно не помешало... А потом можно будет допить кубок — для себя — и лечь. Надо думать, к тому моменту большинство обитателей виллы соберутся ко сну, кроме дозорных...       Байек не раз бывал в таких богатых домах, хотя и редко — в качестве гостя, но отхожее место нашел сразу, а проходя обратной дорогой, видел, как меняются караульные. Стало быть, рассчитал точно: сейчас те, кто сдал дозор, поедят и улягутся, и на вилле станет тихо и темно. Времени как раз хватит допить.       Вернувшись, он первым делом прогнал девушек с кифарой и систром. Просто шагнул к ним в угол и сердечно произнес:       — Спасибо за то, что скрасили вечер музыкой.       Девушки оказались понятливыми, раскланялись и удалились, и теперь ничто не мешало плюхнуться на мягкое ложе и дать себе волю. Байек с невыразимым удовольствием развязал сандалии и пошевелил пальцами. Хотелось бы, конечно, еще смыть с себя пыль... Именно об этом думал Байек, когда выбирал себе слугу. Нет, разумеется, при прочих равных он бы выбрал египтянина, а не пришлого с чужой земли, но в первую очередь он выбрал мужчину — с расчетом на то, что раздеваться, возможно, придется при нем.       В объемном кувшине оставалось еще не меньше трети отличного вина, и Байек предложил:       — Послушай, как тебя зовут? Хочешь вина?       Юноша вскинулся и ответил:       — Ахом.       — Красиво, — машинально ляпнул Байек, вспомнив про Сену, которая, наверное, сейчас охотилась где-то поблизости. — Так будешь?       — Если нальешь, Байек из Сивы, — юноша сверкнул глазами из-под длинных темных ресниц. — А тебе не жаль хорошего вина?       — Оно не мое, — фыркнул Байек.       Однако заколебался. Пить из кувшина — не слишком удобно. Скорее, все себе на голову выльешь, чем выпьешь... Но Ахома это не смутило, он спокойно взялся за оставленный Кастулом недопитый кубок, и Байек с трудом удержался от горькой усмешки — потомок великих хранителей этих земель безропотно допивает подонки за безмозглым римским захватчиком. Так быть не должно.       Чтобы хоть немного сгладить несправедливость, Байек наполнил кубок Ахома до краев и поднял свой:       — Восславим Ра, чтобы солнце завтра взошло выше и ярче.       Юноша склонил голову, но на призыв не отозвался, только поспешно отпил и глубоко вздохнул, словно распрямив плечи. Байек спрятал улыбку и спросил:       — Ты давно служишь Кастулу?       Ахом покачал головой:       — Я служу не ему. Кастул — трибун, и меньше, чем через месяц, его на этом посту сменит другой.       — А кому же ты служишь? Цезарю? — заинтересовался Байек.       — Почти, — юноша запнулся. — Мы все во власти Цезаря, но распорядителем при нем Просперус, преторианец-герольд. Я подчиняюсь ему.       Байек вновь покачал головой. Нет, так быть не должно. Если царица Верхнего и Нижнего Египта благоволит диктатору Рима, то это простительно и пойдет на пользу обоим народам. Война никогда не на пользу никому. Но все-таки при римском дворе должны служить римляне, а не египтяне.       Но если завести такой разговор, можно только пробудить в юноше гордость и нетерпимость, а с этим среди римлян недолго оставаться живым. Нужно либо забрать его, либо не смущать разум. Об этом уж точно рано говорить, пока сам Байек вынужден ждать, как пес кости.       Но и прогнать Ахома теперь было совестно, раз уж сам пригласил за стол и поднял с ним кубок. И чтобы сменить тему на менее опасную, Байек спросил:       — А что, нет здесь возможности искупаться перед сном?       Ахом помотал головой:       — Вилла на взгорье, а колодец дает в день не так много воды. Обычной семье, конечно, хватит и напиться, и омыться, но здесь несколько десятков римских солдат, и все они хотят пить. Если хочешь, я оботру тебя влажными полотенцами и водой с благовониями.       — Да я и сам могу, — возразил Байек, но снова запнулся.       Спина всегда потеет, а самому хорошо не отчиститься, когда воды мало.       — Зачем же? — Ахом пожал плечами. — Я здесь именно для этого — чтобы тебе было хорошо.       — Хорошо, — Байек сдался.       Перспектива раздеться и улечься на чистый шелк была слишком притягательной. Обычно ночевать приходилось в местах попроще: на соломе или вообще на конской попоне в сарае... И это если в городе или деревне, а то ведь путь, бывало, заставал и в бесплодной саванне, и даже в бескрайней пустыне, где ночью зуб на зуб не попадает от холода; днем — тень только от верблюда; и в любое время суток с едой или питьем на зубах хрустит песок.       Юноша понятливо кивнул и удалился, а Байек медленно снял тяжелый нагрудник и блаженно повел плечами. Следом пришел черед оружейных ремней и тяжелого пояса. Оружие Байек благоразумно оставил рядом с ложем, а от потайного клинка и вовсе не собирался отказываться.       Оставшись в исподнем, Байек присел обратно к низкому столу и вытянул под него ноги. Возможно, это было неприлично, но зато до неприличия хорошо.       Он даже не без удовольствия съел диковинный фрукт, который Кастул называл «persicum malum», персидское яблоко. Всем было хорошо это «яблоко», кроме огромной кости внутри, о которую Байек с непривычки едва зуб не сломал. Зато мякоть была сладкой и сочной, вино — терпким и выдержанным, а предвкушение долгожданного сна было едва ли не лучше самого отдыха.       Ахом вернулся с глубокой миской и кувшином, а через плечо у него был перекинут длинный льняной лоскут с египетским орнаментом из перьев Исиды и цветов лотоса.       Байек поспешно подобрал ноги, но Ахом словно не заметил этого и присел рядом, опустившись на колени. Он словно священнодействовал, когда с ласкающим слух бульканьем налил воды из кувшина в миску и опустил туда ткань. Тонкий лоскут мгновенно пропитался, но Ахом не стал отжимать его слишком сильно, а расправил и наклонился вперед.       Байек даже веки прикрыл, когда ощутил, как разгоряченной и запыленной за день кожи касается прохладная влажная ткань. И свое дело юноша знал отлично: бережно смывал пот и пыль, а движения его были столь естественны, что Байек безотчетно поворачивался так, чтобы было и удобно, и полезно.       По коже сбегали щекотные капельки, а Ахом дошел до исподнего белья и поднял голову:       — Мне самому тебя раздеть?       Байек резко стряхнул с себя блаженное забытье. Это только римские патриции могут себе позволить не считать рабов или слуг за людей. Чтобы взрослый мужчина дозволял себя обмывать, как младенца или, не приведи Осирис, мертвое тело?!       Однако контраст между верхней частью тела и нижней был слишком силен, и Байек, задумавшись на миг, принял решение:       — Я сам.       Он поспешно развязал широкий пояс синдона, а потом и махнул рукой и приподнялся, чтобы снять и синдон, и схенти. От сандалий он избавился еще раньше, так что, кроме кожаного наруча и серебряного напалечника, на нем не осталось ни единой ниточки. И плюхнулся обратно на ложе.       Байек полагал, что Ахом оставит ему и миску, и лоскут для омовения, однако тот, похоже, чего-то не понял, поскольку терпеливо выжидал в той же позе. А стоило закончить с раздеванием, как ни в чем не бывало склонился, немного щекотно обтирая кожу ниже пупка. И вид при этом имел... деловитый.       Ни смущения, ни неуверенности. Байек почувствовал, как прохладная ткань касается самого дорогого, что есть у мужчины, и смирился с тем, что его моют, как калеку. Римляне, надо думать, сильно устают на пирах. А может, объедаются до того состояния, что повернуться не могут — и тогда прислать слугу выглядит уже не столь дико.       Ахом тем временем склонился еще ниже и с той же старательностью вымыл ноги до кончиков пальцев. После этого отбросил лоскут в миску, где на дне собрался тонкий слой желтого песка, и там же ополоснул руки. И вскинул голову:       — Достаточно ли, господин?       Байеку было более чем достаточно. У него и без того не находилось слов, а склоненная на уровне колена голова не добавляла ясности мысли. Байек уже такое видел — у горного ручья в Сиве, в которой когда-то они с Айей жили как муж и жена.       — Встань, — не своим голосом потребовал Байек.       — Зачем? — довольно дерзко осведомился Ахом и вскинул голову, сощурившись.       Байек окончательно растерялся. Будь он одет, возможно, сумел бы собраться и потребовать ответа, но голый мужчина рядом с одетым — не боец. А потому и возражения прозвучали не слишком внятно:       — Я не могу, когда ты... так.       — А как хочешь? — искренне заинтересовался Ахом.       Байек потряс головой и высказал самую вежливую мысль, что была в голове:       — Может быть, еще выпьем?       Однако юноша, кажется, и это расценил как-то по-своему. Улыбнулся немного таинственно и куда мягче произнес:       — Не волнуйся так, и без этого получится. Я помогу. Чего ты сейчас хочешь больше всего?       Байек тяжело вздохнул:       — Лечь.       — Так ложись, — Ахом улыбнулся куда более открыто. — Если хочешь, я подам тебе вина прямо на ложе.       Байек поспешно отстранился, испытав облегчение, и, подтянувшись на руках, удобно устроился на ворохе подушек. Лучше всего ему засыпалось на боку, но вроде невежливо захрапеть, пока не отпустил слугу.       Ахом подхватил со стола кубок, но не протянул сбоку, как было бы, очевидно, удобнее, а вытянулся рядом и передал из рук в руки:       — Пей, господин.       Байек ощутил смутное беспокойство, но вместе с тем и удовлетворение. Правильно чувствовал, что что-то не так. Патриции или плебеи, греки или римляне — нигде не было такого заведено, чтобы слуги укладывались рядом. А потому Байек отхлебнул, вернул кубок и потребовал:       — Довольно. Передай своему Просперусу, что я безмерно благодарен за гостеприимство.       — Ты скажешь ему об этом сам, мне он не поверит, — возразил нахальный юноша, но кубок забрал и, небрежно откинувшись, поставил его вне поля зрения Байека. — Так чего ты хочешь? Если не захотел моих губ, значит?.. Я готов — для тебя. Или, если брезгуешь египетскими слугами, я могу сделать это бедрами.       — Я не брезгую! — возмутился Байек. — Я и сам...       — Ты мне тоже больше нравишься, чем римляне, — фыркнул Ахом. — Хотя многие из них знают толк в любви.       — Это не любовь, — бросил Байек и запнулся, ощутив нахальную ладонь на естестве.       Чужие прикосновения невольно будоражили кровь. Исключительно потому, что его давно так никто не касался. Избрав долг, Байек старался не задумываться об этой стороне жизни и не дарить ложных надежд, хотя немало женщин смотрели на него с интересом, а некоторые — и с благодарностью весьма определенного толка.       — В искусстве любви, — брякнул Ахом и несчастно вздохнул. — Когда-нибудь я научусь правильно обольщать, и Просперус перестанет меня шпынять.       Двигать рукой он при этом не прекращал. Байек рывком втянул воздух в грудь, но так и не нашел слов, чтобы объяснить, что обольщать у юноши и так получается неплохо. Иначе чем объяснить то, что его давно следовало бы прогнать той самой мокрой тряпкой, а вместо этого...       Тело подло отзывалось на уверенные ласки, и Байек попытался прикрыться последним возражением, как щитом:       — Я женат.       — И что? — несколько удивленно отозвался Ахом. — Многие женаты. Или ты приехал с женой?       — Нет, но...       — Мог бы не говорить, — Ахом нахально опустил руку ниже и коснулся тяжелых яиц. — Я не претендую на место твоей жены, да и Просперус не отпустит. Расслабься, господин. Или подать тебе еще вина?       — Не надо, — Байек помотал головой.       В этой голове все плыло и перемешивалось. Долг, Айя, римское гостеприимство и еще с десяток вещей плохо сосуществовали друг с другом, а тут еще и теплые пальцы на плоти...       Ахом придвинулся ближе к лицу, блеснул глазами и заключил:       — Раз не хочешь вина, то остального хочешь точно. И я больше не спрашиваю тебя, как ты хочешь, потому что уже сказал достаточно, чтобы Просперус отправил меня в казармы.       Байек непривычно ощущал себя поверженным, когда наглый парень оседлал его бедра. Оказалось, что мудреное одеяние Ахома, состоящее из сплошных драпировок, легко распускается от почти неуловимого движения — сообразно ремеслу.       Ахом красиво выгнулся, отбросил лишнюю ткань и ощутимо проехался по естеству теплой кожей. Без одежд он оказался тонким и гибким, как кипарис, но Байек, все еще не смирившийся полностью, в очередной раз промолчал не потому, что был очарован открывшейся ему красотой, а потому, что с удивлением обнаружил, что юноша его желает столь же явно... Мужчина такого скрыть не может, если раздет.       Ахом еще раз качнулся, отрывисто вздохнул и насмешливо бросил:       — Может, ты что-нибудь сделаешь с этим, меджай из Сивы?       Он красноречиво указал вниз, и Байек невольно вспыхнул. Еще никто и никогда не упрекал его в медлительности и нежелании... помочь. Правда, Ахому помощь требовалась едва ли — по крайней мере в таком деле, но и Байек уже смутно осознавал, что все это — не больше, чем один из способов соблазнения. Может быть, грубоватый способ... Но действует же!       Он не слишком уверенно коснулся узких, крепких бедер... И неожиданно именно это прикосновение наполнило душу уверенностью. В конце концов, Ахом не скрывал желания отдаться, а уж если сам Байек допустил его до такого, то следовало позаботиться о нем.       Байек бережно поддержал юношу и чувствовал, что тот доверился рукам. Плавные, едва уловимые движения стали ритмичнее, и это тоже будоражило. Но даже это ни шло ни в какое сравнение с тем, как Ахом потянулся назад и умело коснулся мужской плоти, направляя.       Байек прикрыл глаза. Не то чтобы не хотел видеть любовника, просто ощущения были чересчур острыми, яркими. Долгое воздержание не идет на пользу мужчине, что ни говори. В иное время Байеку хватало терпения, чтобы позаботиться об Айе. В этот раз он с трудом заставил себя расслаблять мышцы медленно, чтобы не доставить разом неприятных ощущений.       И добился своего. Ахом сначала задержал дыхание, потом, наоборот, сбился на частые вздохи, а потом и застонал. И в этот миг Байек понял, что держать его больше не нужно. Кожа к коже; широко расставленные бедра любовника напряглись под ладонями, и Ахом наклонился вперед, лаская губами тяжело вздымающуюся грудь.       Байек зажмурился. Айя всегда была требовательной. Даже если она обещала — не на словах, а понятным влюбленным языком тела — взять все на себя, она при этом не забывала о себе. Этот юноша, которого учили доставлять мужчинам наслаждение, напротив, умудрялся получать удовольствие от того, что дарил ласки, а не получал. Чтобы убедиться в этом, Байек неосознанно потянулся рукой к естеству Ахома и лишь уверился в этом.       Чужая плоть в ладони была твердой, а сам любовник на прикосновение среагировал остро — застонал еще раз и резко качнулся вверх и вниз.       Всемогущий Ра! Байек уже не думал о том, что возлег с мужчиной. До того ли, когда крепкие бедра сжимаются на боках, а естество зажато в тесном горячем плену чужого тела? Ахом приподнялся, опустился и начал двигаться. Его губы влажно скользили по коже, горячее дыхание опаляло не хуже пустынного солнца. Байек отвел руку от чужой плоти и невольно перехватил любовника за ягодицы. Крепкие, но податливые, они так легко легли в ладони...       Ахом отстранился от груди и резко набрал темп. Он тяжело дышал, не протестовал, что его тискают и щупают, только вздыхал и постанывал. Плоть в нем скользила легко, но мышцы сжимались туго, и Байек окончательно сдал позиции.       Он не знал до того плотских утех без любви, но этот юноша дарил ему больше, чем «искусство любви». На искусство любуются, страсти — поддаются.       Байек крепко перехватил его за пояс, навязывая собственный ритм, и чувствовал, как юноша-любовник дышит ему в шею — тяжело, почти мучительно. Хотелось дать ему не меньше, чем он дарил, и Байек за затылок развернул его голову к себе. Поначалу хотел в глаза заглянуть, но увидел в них только мутную пелену удовольствия. Губы любовника раскрылись, он жадно глотал воздух... И Байек не удержался. Он притиснул Ахома ближе к себе и поцеловал эти раскрытые пересохшие губы. И от этого тоже кружилась голова. Юноша охотно позволил себя целовать, а его язычок... Воистину, как змеиный язык Апопа! По крайней мере, только змеи умеют так шустро скользить языком и так точно кусаться...       Но Байек не привык отступать, и в ответ ощутил, как движения бедер любовника стали резче и тяжелей, а плоть сдавило сильнее.       Байек чувствовал, что любовник начинает вздрагивать в его руках. И как бы было проще, если бы тот был снизу... Но Байек только сильнее сжал гибкое тело — и вдруг почувствовал, что юноша дернулся, мучительно простонал прямо в губы и забился в объятии мелкими движениями.       Естество стиснуло так!.. Байек невольно заставил любовника совершить еще несколько судорожных движений — и, отпустив губы любовника, откинулся на подушки, все еще сильно прижимая Ахома к себе и заставляя принять семя.       Впрочем, тот, кажется, ничего против не имел. Напротив, оперся на руку и часто дышал. А когда поднял голову, голос его прозвучал тихо и сипло:       — Спасибо, господин. Позволь, я омою тебя.       — Ты уже один раз... — начал было Байек — и только тогда понял, что на животе — тоже семя, только чужое. А ведь... Но...       — Это моя неосторожность, — Ахом отвернулся и сполз с постели к миске. Он вернулся с тряпкой, аккуратно коснулся разгоряченной кожи и повторил. — Спасибо, господин. Я буду вспоминать тебя, когда римляне будут брать меня половиной контуберния.       Этого Байек снести уже не мог. Смутные намеки требовали прояснения, а прорывающаяся в голосе юноши обреченность взывала к обостренному чувству справедливости.       — Это за что? — резко спросил Байек.       — За то, что сказал тебе слишком много, — Ахом снова отбросил тряпку и устало потянулся за кубком Кастула. — За то, что не сумел заставить тебя забыть обо всем.       Байек даже вздрогнул:       — Ты хочешь сказать, что кто-то подслушивал? — он испытующе поглядел на Ахома. — Иначе откуда твоему герольду знать о том, что ты говорил и как действовал?       Ахом фыркнул, разбрызгивая бурые капли вина, и насмешливо объяснил:       — Ты будешь говорить с Просперусом, а он быстро сделает выводы. Я немало слышал про тебя. Ты слишком честный, меджай из Сивы.       — Это не то, чего следует стыдиться, — буркнул Байек и продолжил расспросы — сна уже не было ни в одном глазу. — Как ты оказался среди... сопровождающих Просперуса?       — Как и десятки других, — юноша пожал плечами. — Своих родителей я не помню, я рос при храме в номе Икер, но не в Тентире, а во многих шемах от него, в городке Уабет Хатхор*. Хатхор — богиня плодородия и материнства, в храме никогда не обижали сирот, но подношений не хватало на всех, кормили не досыта. Когда римляне остановились в городе, многие старались заработать у них пару монет. И я тоже. Просперус — он тогда был еще центурионом — был доволен мной, а потом предложил мне пойти в услужение. И я пошел.       — Зачем? — Байек нахмурился. — Неужели только потому, что римляне кормят лучше?       — Много причин, — Ахом пожал плечами. — Я уже начал выходить из детского возраста, и мне было стыдно перед жрицами за то, что им приходится меня кормить, когда другим требуется меньше. И мне хотелось уйти, чтобы попытать счастья.       Байек вздохнул. Язвительные слова так и не сорвались с его губ. Что мог знать мальчишка, который грезил о лучшей жизни?       Ахом заметил ищущий взгляд и понятливо протянул так и не допитый кубок откуда-то из-за ложа. И добавил задумчиво:       — Просперус не соврал.       — Но ты шел в услужение, не в рабство, — заметил Байек и сел. — Почему ты не можешь уйти от него сейчас?       — Просперус немало потратил на то, чтобы обеспечить меня и выучить, — Ахом усмехнулся. — Он не говорит, сколько, но, думаю, мне понадобится вся жизнь, чтобы выплатить долг.       — Тогда почему он жесток с тобой? — требовательно осведомился Байек. — Он отмечал тебя в детстве, потом... гм... учил...       — Я оказался не столь хорошим учеником, как он ожидал, — Ахом улыбнулся, и глаза его блеснули. — Он говорил когда-то, что я толковый малый, а такие обычно слишком много думают и слишком много хотят. Но Просперус не может иначе. Если он наберет целую армию таких, как Кастул, Рим завоюют шасу*. А что? Ты хочешь попытаться спасти меня от гнева Просперуса? Тебе будет трудно.       Байек задумался. Можно попробовать... Но нельзя ставить под удар основную цель. С могущественным Просперусом придется дружить. Если он и впрямь таков, каким описал его юноша, то от него может много зависеть. А человеком он должен быть незаурядным. За те семь-восемь лет, что Ахом провел в его власти, он успел подняться от центуриона до герольда, а это о чем-то да говорит...       И Байек попробовал иную стратегию:       — Мне вообще нет нужды говорить с Просперусом. Мне нужно поговорить с Цезарем, а Кастул обещал...       Ахом снова фыркнул и почти снисходительно объяснил:       — Кастул умеет принимать решения только на поле боя. И он ни за что не проведет тебя к Цезарю, пока не получит дозволения герольда. И потом...       Байек с возрастающей подозрительностью смотрел на то, как юноша сначала запнулся, а потом и замолчал. На смуглых скулах Ахома проступили темные пятна краски, а взгляд он отвел.       — В чем дело? — властно, но тихо произнес Байек. — Говори.       Ахом бросил опасливый взгляд по сторонам и неожиданно приблизился — так, что со стороны это выглядело, скорее, объятием. Руку с кубком он небрежно устроил у Байека на плече, но когда склонился к уху, его голос вовсе не напоминал те несдержанные стоны, что Байек слышал совсем недавно.       — Цезарь вряд ли примет тебя, — зашептал он торопливо, а дыхание взволнованно прерывалось. — Я слышал, как Просперус говорил с кем-то... С кем-то важным, не знаю, с кем... О царице. О нашей земле... О Цезаре. Цезарь... снова «перешел Рубикон». Он оставит царицу, как только насладится ею сполна. Как только их ребенок увидит свет.       — Но... почему?! — Байек воскликнул это шепотом, но отчаянным шепотом.       — Потому что царица не будет противиться никаким решениям Цезаря, — губы дрогнули у самого уха. — Не захочет, чтобы ее ребенок стал заложником ее упрямства.       Байек сдался. Это он мог понять. Не мог понять другого:       — А при чем здесь я? Почему ты считаешь, что Цезарь не станет говорить со мной?       — Потому что ты египтянин, — Ахом опустил голову. — А Египет уже у ног Цезаря. Просперус говорил, что рядом с царицей следует оставить наместника — Септимуса, чтобы удержать ее от необдуманных шагов.       — Септимуса?! — Байек почувствовал, что перед глазами темнеет. — Таков, значит, был план?       — Ты о чем? — Ахом отстранился и заглянул в глаза. Очень близко, как будто целовать собирался.       Но Байек только вздохнул:       — Слишком долго объяснять. Скажи мне только одно: Цезарь знает об этих планах? Или Просперус и Септимус знают планы Цезаря лучше него самого?       Ахом изумленно поднял брови и возразил:       — Цезаря нельзя заставить. И он не из тех, кто полагается на слова подданных.       — А Септимуса ты видел?       Ахом отрицательно покачал головой:       — Если он и был здесь, то тайно. Его не приветствовали и не славили.       Байек глубоко вздохнул и тихо спросил:       — Если я позову тебя за собой, пойдешь?       Юноша посмотрел на него с недоумением:       — Куда и зачем? Если ты хочешь выкупить меня у Просперуса, то... Он не согласится. Денег у него хватает и без этого. Ему нужны люди, а не деньги.       — Я не собираюсь давать ему даже самой мелкой монетки, — хмыкнул Байек. — Довольно мной пользовались. Я предлагаю тебе уйти и не ставить Просперуса в известность об этом.       Ахом опустил взгляд и вздохнул:       — После всего того, что я тебе рассказал... Ты можешь не спрашивать, пойду ли я за тобой. Потому что тебе достаточно рассказать об этом Просперусу — и он убьет меня. Ему нужны преданные люди. Или хотя бы послушные.       — И именно поэтому я спрашиваю, — подчеркнул Байек. — Я не собираюсь оставаться здесь дольше, чем до утра. Раз Цезарь не примет меня... — он усмехнулся. — Впрочем, теперь мне уже не нужна его благосклонность. Но если ты решишь уйти со мной, то знай: это будет нелегкий путь. Тебе придется многому научиться. Тебе придется рисковать жизнью. Это путь в один конец.       — А разве бывают иные пути? — Ахом вдруг улыбнулся — озорно и искренне. — И я не так уж мало умею, Байек из Сивы. Тебе же нравилось.       — Тоже неплохое умение, — признал Байек. — Иногда самый короткий путь — не самый прямой. Но тебе придется научиться держать оружие и скрываться в тенях.       — И с этим тоже должно получиться, — уверенно заявил юноша. — Как иначе бы мне удавалось подслушивать? Для меня всегда это было способом уберечь свою задницу... иногда в прямом смысле. Если это умение может послужить чему-то более великому, то я пойду за тобой на край света. Только...       — М? — Байек поднял голову.       — С оружием обращаться я не умею, — прямо произнес Ахом. — Умею нарезать дыню и знаю, чем отличается рукоять от клинка. Это, в общем-то, всё.       — Это поправимо, — отмахнулся Байек. — И не такие учились. А теперь ложись. Уходить лучше в самый темный предрассветный час, когда Ра возвращается на своей фелуке после похода по Подземному Нилу. А до того стоит поспать.       — Как скажешь, Байек из Сивы, — Ахом завозился, забрал из рук Байека кубок и расслабленно устроился на широком ложе.                                          Полуденное солнце немилосердно пекло, когда путники добрались до южных ворот Атрибиса. Байек чувствовал, как тревога в душе постепенно угасает — в городе всегда легче затеряться и спрятаться. Уж точно проще, чем на пыльной дороге с бесконечными льняными полями по сторонам.       Байек облизнул губы. Проделать такой путь без капли воды нелегко, но к этому Байек был готов. Гораздо больше удивляло то, что и от спутника он не услышал за это время ни одной жалобы, кроме просьбы идти чуть помедленнее.       Бурдюк с водой остался притороченным к конскому седлу, а сам конь теперь уже, наверное, стал собственностью Цезаря — не пропадать же добру.       — Нам нужно будет купить лошадей, — бросил Байек перед воротами. Оглянулся на юношу и добавил: — И приличную одежду для тебя. Ты выглядишь, как...       — Как римская шлюха, — мрачно отозвался Ахом. — А я кто?       — Ты — Незримый, — наставительно произнес Байек.       — Пока я этого не чувствую, — фыркнул спутник. — Пока я себя чувствую уставшей римской шлюхой. Ты уверен, что правильно поступил? В городе нас наверняка будут искать.       — Это ты мне скажи, — усмехнулся Байек в ответ. — Кто говорил о том, что гостя с наложником не побеспокоят до полудня?       — Но теперь-то уже полдень, — возразил Ахом. — А у них есть и кони, и оружие...       — И хотя бы нож тебе нужен, — задумчиво добавил Байек.       — Дыню порезать, — едва слышно хмыкнул Ахом.       Байек сделал вид, что не слышал. Юноша и впрямь оказался крепким — сметливым и упорным, однако гонора у него хватало. Надо будет пару раз красиво его уложить — в бою. Тогда гонору поубавится, это Байек знал по себе.       Нечего было и думать в таком городке купить приличное оружие или хороших коней, однако кое-как устроившись, Байек заговорил о будущем.       Ехали неспешно — в городе быстро не поездишь. Держались близко, чтобы не приходилось кричать.       — Отправимся на север, в Александрию, — решил Байек. — У меня там есть дело... И товарищи есть. Переждешь у них, пока я закончу.       — Дело — это какой-нибудь римлянин, да? — заинтересованно ляпнул Ахом, но допытываться не стал. — А твои друзья — такие же, как ты?       — Да, — Байек весомо кивнул. — Настоящее братство. Они не обидят тебя. Начнут учить, если время будет.       — А потом? — тревожно уточнил Ахом.       — А потом отправимся еще куда-нибудь, где нас нет, — Байек вздохнул. — Или, если захочешь, останешься в Александрии.       — Нет, — твердо отозвался Ахом. — Если позволишь, я пойду с тобой. У меня пока нет денег, но я отработаю, даю слово.       — Как утром? — хмуро бросил Байек, который до сих пор не мог оставить в прошлом воспоминание об умелых губах.       — Как захочешь, — отбил выпад Ахом. — А что такого? Ты красивый мужчина, Байек.       — Посмотрим, — уклончиво отозвался тот. Но одно знал точно: — Послушай, Ахом. Если так случится, что мы встретимся с моей женой Айей... Осирисом тебя заклинаю...       — Так и выглядит власть? — улыбнулся Ахом. — Обещаю, я ничего не скажу твоей жене. А у меня будет такой же нож, как у тебя? На руке?       — Будет, если не пожалеешь пальца, — Байек продемонстрировал серебряный напалечник. — Иначе всегда есть риск покалечить себя и от боли совершить что-нибудь... не очень умное.       — Такой риск и без боли всегда есть, — рассудительно заметил юноша. — Я постараюсь научиться быстрее, чтобы быть тебе опорой, а не обузой. Я и с этим пока, — он показал на кинжал на поясе, — не знаю, как управляться.       — Кстати, как тебе одежды? — заинтересовался Байек. — Чувствуешь ли себя... иначе, чем утром?       — Чувствую себя дешевой римской шлюхой, — рассмеялся Ахом. — Но это пройдет, как только те, кто продал тебе одежду, останутся подальше.       Байек тоже улыбнулся. Нахальный этот парнишка, и язык у него без костей, однако такую искренность было приятно видеть.       Но как только Атрибис оказался позади, Ахом вдруг спросил:       — Ты собираешься убить Септимуса?       — С чего ты взял? — Байек настолько резко вырвался из размышлений, что даже не удержал лица.       — Просто подумал, — Ахом пожал плечами. — Мы говорили про Кастула, Просперуса, Цезаря, Клеопатру и Септимуса. Любого из первых четверых ты мог убить в доме номарха, но не стал. Значит...       — Ты прав, — Байек кивнул. — Возможно, и до Цезаря дело дойдет, но сначала надо проверить, кто и что за ним стоит. Ты приятно удивляешь меня, Ахом.       — То ли еще будет, — многозначительно бросил юноша, но было видно, что краснеет — от удовольствия. — И у меня есть еще один вопрос, Байек. Если не захочешь, не отвечай, но я не могу не спросить.       — Да? — Байек всем сердцем почувствовал, что ничего хорошего не услышит.       — Ты правда... не понимал, что тебе предлагает Кастул? — как будто через силу протянул Ахом. — То есть меня или девушек? Ведь ты же умный человек.       — Не привык к римским нравам, — сухо бросил Байек. — Кстати, когда будешь в Александрии, не смущай наших соратников. Хотя... Там поэтов хватает и актеров тоже...       — Не буду, — Ахом вдруг отвернулся. — Со мной были и поэты, и мыслители, и военачальники. Но раз я теперь могу выбирать, то хочу быть с человеком. Или не быть ни с кем вовсе. Знаешь, у римлян есть приспособления...       — Не знаю, — перебил Байек. — И знать не хочу. Я хочу сказать тебе о другом. Это и есть свобода, Ахом. Ты выбирал, пойти со мной или остаться — и выбрал, хотя любой из путей ничего легкого не сулил. Ты выбираешь, с кем тебе быть и куда идти — и это свобода. И даже если ты через два часа переменишь мнение — это тоже свобода.       — Но каждый человек в мире не может быть свободен, — возразил Ахом. — Это могут позволить себе только те, у кого есть, чем за эту свободу платить. Ты же не будешь говорить, что наши фараоны были неправы, когда объединили земли Нила?       — Не все были правы, — заметил Байек. — И я не буду спорить, любому обществу нужен лидер. Но он должен быть, как жрец — тот, кто направит и позаботится, а не тот, кто навлечет беду на свой народ. И пока это не так, кто-то должен бороться за людей. За простых людей. За тех жриц, что кормили сирот в твоем храме Хатхор. За тех детей, на которых у жриц не хватало зерна и масла. За тех девушек, что остались в свите Просперуса, которых завтра отдадут любому, кто захочет.       Ахом долго молчал, но Байек не мешал ему обдумывать. Для юноши, который с детства был в долгу, а потом много лет провел в римском услужении, мало отличающемся от рабства, такие идеи, наверное, было нелегко уложить в голове. Но оказалось, что «новобранец» в своих размышлениях пошел куда дальше, потому что спросил:       — Твои Незримые сражаются с такими, как Просперус и Септимус? Я не понимаю. Стоит их уничтожить, придут другие — такие же. Можно заставить их бояться, но ты говорил о том, что действуешь тайно. Незримо. Как же ты собираешься заботиться о людях, если за твоей спиной круги на воде сойдутся заново, как только ты уйдешь?       Байек тоже помолчал. Казалось, юноше еще слишком рано узнавать про иные тайны Незримых, но пытливый ум не позволял Ахому смириться с тем, что в цепочке не хватало важного звена. И Байек, тяжело вздохнув, ответил:       — Не все так просто, Ахом. Жадные люди — обычно трусливые. А жадные и смелые безразличны ко всему, кроме богатств и себя. Но есть и другие — те, кто зовут себя Орденом Древних. Они набирают «лучших»: умных, смелых и беспринципных. Тех, кому уже недостаточно власти и денег; тех, кто поднявшись слишком высоко, забыл или вовсе не видел, как там — внизу. Орден Древних завладевает опасными знаниями и играет в опасные игры. Такие, как Просперус, думают, что владеют миром. Орден Древних не столь наивен. Те, кто в нем состоят, ищут способ завладеть миром.       — Значит, их много... — протянул Ахом. — Ты знаешь их имена?       — Они называют друг друга прозвищами, — откликнулся Байек. — Это защита... от таких, как я. Как мы. Но одно имя я знаю. Это Септимус. Он же Шакал. Есть еще Лев, но я не уверен, что знаю доподлинно, кто скрывается под кличкой. И есть другие, я в этом уверен. Символ Ордена Древних — змея, но вернее будет сказать, что это не змея, а греческая многоголовая гидра. Отсекаешь одну голову — вырастают другие. Мы с Айей ищем способ покончить с этой тварью раз и навсегда.       Ахом кивнул:       — Так намного понятнее. Просперус умен и жесток, но у меня не получалось даже ненавидеть его. Как можно ненавидеть хозяина, который сам в услужении у другого? Я раздвигал ноги под ним и его друзьями. Цезарю такого не нужно, но едва ли лучше раболепно гнуть спину, а потом вымещать обиду на тех, кому жизнь отмерила меньше. Мне никогда не хотелось сразить Просперуса, но тех, о ком ты говоришь, я хочу победить.       — Ты будешь побеждать, — пообещал Байек.       Ахом еще немного помолчал, а потом вдруг улыбнулся.       — Знаешь, — обратился он к Байеку очень доверительно, — а ведь я как раз примерно о чем-то таком и мечтал, когда согласился на предложение Просперуса. Он обещал, что меня будут учить, что я побываю в разных землях... По малолетству я думал о боевой славе. Но Просперус действительно не обманул, это я себе навыдумывал. И мне так странно сейчас понимать, что если бы я не согласился тогда, то не ехал бы сейчас с тобой.       Байек улыбнулся в ответ:       — Око Гора, исторгнутое самим Ра, видит всё. Я говорил тебе, что порой самый быстрый путь — не самый прямой. Ты ошибался насчет намерений Просперуса, когда он позвал тебя к себе. Я ошибался насчет его намерений, когда он прислал тебя ко мне. В этом есть что-то схожее, как будто сами боги решили так.       Ахом кивнул и заметил:       — Даже больше того. Солдаты говорили, что незадолго до твоего появления случилось знамение — в небе явилась молния.       — Я тоже видел, — Байек кивнул. — И это говорит лишь о том, что Маахес, бог-защитник, рядом с нами. Он сын Птаха, бога правды, и Сехмет, богини мести. И в его руках два клинка. У тебя будут такие же, Ахом.       Атрибис остался позади. Впереди же был долгий путь до Александрии.