Весна и ад

Она вплыла в бальную залу, и все тут же обернулись. Аид застыл с бокалом горячего пунша — он никогда не думал, что в мире возможна такая красота. Кожа девушки была белоснежной, как свежераспустившиеся лепестки белых крокусов, только на щеках сиял нежный румянец, переливаясь под светом люстр и факелов не как хайлайтер, а как настоящие последние сугробы снега под фонарём. В глазах как будто текли бурные воды непокорных рек в половодье, иногда в радужке мелькали небольшие льдинки, иногда начинался настоящий водоворот. Ресницы — как чёрные стволы деревьев, наливающихся соком, а волосы — обычные русые волосы — были заплетены в толстую косу, и из них то тут, то там высовывались нежные листочки сирени. Нос у девушки был аристократичный, тонкий и длинноватый, с горбинкой, придающий лицу удивительно интеллектуальное выражение — она чем-то была похожа на Вирджинию Вульф до губ, но губы… Губы были сочными, манящими, блестящими розоватым или персиковым, как свежераспустившиеся лепестки сакуры. Аид видел только её лицо, волосы, грациозные движения, накрашенные чёрным аккуратные ногти с каким-то розовым цветком в уголке, но дамы ахнули от её наряда: пышное и летящее платье цвета безумной ночи с загорающимися на нём звёздами — одна за одной они загорались и гасли, производя совершенно безумное впечатление. Все наряды моментально поблекли перед этой элегантностью, спокойной и даже опасной. — Кто это? — с трудом спросил Аид. — Прозерпина. Богиня весны. — Весны? — повторил Аид, и снова посмотрел на неё, не веря. Неужели это та же самая пустоголовая дурочка, на которую он совершенно не обращал внимание последние три года, после того, как в семнадцать её вывели в свет? Тогда эти же волосы были завиты в легкомысленные кудряшки, глаза не были так густо замазаны воронокрылым сине-чёрным, и вся она словно состояла из подростково-пастельных цветов и блёсток. Нелепая, неуклюжая, она переходила из компании в компанию, и все над ней смеялись. Помнится, подходила она и к Аиду, и даже неловко краснела, когда приглашала его на белый танец, и смешно наступала ему на ноги своими маленькими ножками в лакированных туфельках с блёстками. Он не помнил, о чём они говорили — ничего не значащая болтовня с ребёнком семнадцати лет, которому вбили в пустую головку подходящие для девочек фразы. И в глазах у неё, конечно, были сияющие ярко-голубым линзы со звёздочками — типичная весна со своим потеплением, надеждами, верой в лучшее. В общем, не девочка, а живая реклама то ли мебели Икеа, то ли любовных романах в мягких обложках. Аиду казалось нормальным, что такая девочка искала опасности и явно смотрела на него, как на трагичного персонажа в своей судьбе. Хотя обычно для «влюбиться невзаимно» выбирали бога войны — он был красив, отстранён и бисексуален в край, умел то флиртовать, то впадать в немилость. В общем, дарить неуверенным девушкам и юношам бесценный опыт токсичных отношений, долгих романтичных заигрываний и страстных поцелуев в лабиринтах Фавна. Аид не был святым, но совершенно не подходил на роль трагичного возлюбленного, потому что считал отношения тратой времени. Зачем танцевать вокруг кого-то, если можно договориться обычными словами и разделить постель? Для обслуживания есть слуги, в постели он не замерзал и в одиночестве, а все эти разговоры о ком-то близком, кто сделает мир сияющим и прекрасным, заставит увидеть чудеса в будничном… Аид не понимал этого. Если кому-то хотелось обманываться лживыми сказками и с пеной у рта твердить о том, что настоящая любовь существует, они могли сколько угодно прикрывать вениками роз свои изломанные идеалы и рушащиеся отношения, но не вмешиваться в его жизнь. Аид не отказался бы от красного вина и дополнительного выходного, но от отношений — увольте. Кроме того, за много лет никто не трогал его сердца. По молодости он, разумеется, увлекался, но скорее физической стороной дела. Его не интересовали физически мужчины и не привлекали интеллектуально женщины. Особенно боги. Казалось, в хорошенькие головки с детства вбивали мысли о том, какими должны быть женщины — очаровательными, смеющимися, как китайские болванчики, и не говорящими на темы серьёзнее маникюрных ножниц или узора вязания. Исключение из себя представляла разве что Афина, но она была совершенно не заинтересована, да и отношения у них были чисто деловыми. Прозерпина вошла в зал, излучая яркую тёмную энергию, и Аид почувствовал себя камнем, падающим в глубокий колодец. Она даже ходила совсем иначе, чем прежде — мягко, по-кошачьи, скользила между рядами. В какой-то момент край её платья обнажил тонкую бледную ногу и… Удобные кожаные сандалии, которые носят люди. Глаза Аида распахнулись, а зрачки расширились. И ему уже сложно было оторвать взгляд от девушки, которая невозмутимо и несомненно приближалась… К нему. — Аид, — сказала она, коротко кивнув ему. — Пройдёмся на балкон? — Сочту за честь проводить вас. Её рука легла на его локоть, и Аид вздрогнул от странного наслаждения. Ему приятно было это прикосновение — физически и эмоционально одновременно. Как будто он упал на свежезастеленные простыни после утомительного дня и горячего душа одновременно во всех плоскостях своего бытия, и накатившее облегчение испугало его. Они прошли через залу, и люди расступались перед ними. Какой, должно быть, эффектной парой они были — оба в чёрном, оба бледные и спокойные, властные, без украшений и без эмоций на лицах. На балконе Прозерпина закурила, достав сигареты откуда-то из своего платья; запах был вишнёвый и манящий. — Я пришла завоевать ваше сердце, Аид, — сказала невероятной красоты девушка, и ночной тёплый ветер расцеловал её бледное лицо. Аид опешил. — Почему вы считаете, что оно у меня есть? — спросил он. — Потому что я знаю это, — ответила Прозерпина и выпустила дым в звёздное небо. — Так же, как и то, что оно будет моим. Мне не нужен секс вместо любви. Я хочу получить вас целиком. Три года назад меня вышвырнули в свет пинком под зад, наказав мне ни в коем случае не светить перед богами то, что я есть на самом деле. Весна — не весёлые цветочки и открытки с просьбой быстрее выздоравливать и пушистыми ламами, Аид. Это война и ликование. Я сметаю неподвижность временной смерти и слежу за всем вокруг, я множу живое и пробуждаю кровь самой Земли. Я — жизнь, убивающая статику, и я не пустоголовая девица, которая никогда не читала знаменитые манускрипты, не знает законы физики и будет сидеть в вашей комнате, вышивая соек на шёлковых подушках. Мне не требуется любовник на ночь, мне требуется партнёр и возлюбленный. И если вы скажете да… — Да, — ответил Аид. -…то я научу вас, как быть возлюбленным, — твёрдо закончила Прозерпина и вышвырнула сигарету за балкон. — И я не пустышка, — змеиная усмешка скользнула по её блестящим манящим губам. — Я могу быть тёмной и торжествующей, как весенняя гроза, как бурлящие воды тающих рек. Я могу быть всем, чем угодно, но буду я — собой. И не буду больше отказываться от себя ради мужчин и женщин, которые желают мне добра. Аид молча смотрел на неё и понимал, что он пропал. Пропал окончательно и бесповоротно, и он хочет эту женщину рядом с собой, и как будто звёзды засияли ярче в её присутствии. Он хотел разделить с ней постель, но куда больше хотел разделить с ней жизнь. И он уже ответил «Да».