Сучьи повадки

***

Очако жмется спиной к обшарпанной стене и даже не надеется, что костюм останется чист — тот и так до зубного скрежета грязный, потому что разгребать завалы, даже с её квирком, дело то еще — особенно в местами светлом костюме, который теперь скорее напоминает какую-то простецкую, драную, грязно-серую тряпку: ткань на плече безбожно разъедена случайно попавшей кислотой, левый утяжелитель прожжен до самого поддоспешника, голень тоже обуглена — ещё повезло, что кожа не повреждена, — а розовый цвет уже давно далеко не розовый. Она выдыхает сквозь зубы — носом едва ли может, слизистая обожжена, но медики заняты пострадавшими гражданскими, а у неё есть дела на порядок актуальнее, чем возможность дышать через нос — ей это вовсе не обязательно, потому что её рот хотя бы свободен. О Бакуго, вообще-то, нельзя сказать того же. Не в ближайшее время — уж точно. Очако усмехается, растирает по щеке след сажи, который прекрасно отражается в ближайшем треснувшем окне, находящемся почти под потолком, и смотрит вниз — прямо в перекошенное лицо — не от злобы, Бакуго едва ли умеет по-настоящему злиться, потому что находиться в режиме мелкой бешеной сучки для него — норма, но он, в общем-то, этот режим вполне оправдывает своим поведением в редкие подходящие моменты, поэтому не то чтобы она против — вполне себе за. Бакуго точно псина — те тоже тявкают до бешеной пены на всех подряд, пока не наткнутся на кого посильнее. Бакуго тявкает на всех в принципе, не разбирая, кто кого, но перед сильнейшим все равно готов стелиться, наступив на глотку гордости, и сильнейшей когда-то он просто выбрал и её тоже — Очако слишком практична, чтобы этим не пользоваться. Бледное лицо, аналогично её собственному, покрыто тонким, неравномерным слоем сажи вперемешку со строительной пылью, угвазданность не скрадывает даже сама по себе темная маска, а порядком стертая и растекшаяся из-за пота угольная подводка на и вокруг глаз тоже чистоты явно не придает. В любом случае — чтобы не распознать под ним лихорадочный румянец, надо быть слепой на все сто процентов. Бакуго всегда краснеет так, что едва ли вообще можно понять, что это он просто смущается-стесняется-или-зол, что в принципе сложно разграничить, если ты не Деку; сперва кажется, что по бледным щекам растерли тонким слоем едва подсохшую чью-нибудь кровь. — Ну и че? — выдыхает Очако, но получается хрипло — глотку неприятно саднит еще после срочной эвакуации из задымленных и местами горящих помещений. Бакуго хмурится ещё сильнее, без всякого стеснения задрав голову кверху — едва ли этого парня можно по-настоящему смутить хоть чем-то, даже на коленях стоит так, словно он тут хренов король — хотя полноправная королева сейчас она, и, черт возьми, она это как следует докажет. — Че, блядь, не так? — рявкает, больно цепляясь пальцами за бедра, ногти наверняка оставят следы даже сквозь костюм. Перчатки уже валяются в стороне вместе с объемным наручами. — Ты сюда помолиться пришёл, Бакуго? Иного объяснения твоему бездействию я не нахожу, — фыркает она в ответ, закатив глаза и пригладив чуть подпаленные волосы на затылке — прическу теперь точно придётся обновить. — Коленки еще саднить не начали? Может, гороха подсыпать? Ну, чтоб по всем канонам, — усмехается и отрывает ладонь от стены, чтобы тут же крепко ухватиться за чужой угловатый подбородок — напряженный и чуть подрагивающий из-за вполне стандартного оскала. — Ты, хренова… Урарака звонко смеется в потолок, прерывая поток явно нецензурной брани, а потом возвращает чуть поплывший взор обратно — глаза Кацуки прищурены, но в них легко читается удивление вперемешку с раздражением. Ради ответа она даже готова отказаться от найденной комфортной позиции, но сказать такое прямо в чертово наглое лицо — стоит всего, даже возобновившейся ломоты в перенапряженном после нескольких часов неустанной работы теле. Очако чуть наклоняется вперёд и в секунду оказывается прямо у засранца перед носом, сияя непередаваемым оскалом, наверняка до жути напомнившем Бакуго собственный, и улавливая витающий вблизи, ещё не выветрившийся знакомый аромат сладости: — Девочек, вообще-то, нельзя обижать, Бакуго. Они умеют давать сдачи. Тот досадливо рычит и хватает пальцами поясную конструкцию, судорожно стараясь найти нужную кнопку и вынуждая вновь откинуться к стене — Очако со стоном съезжает ещё на пару сантиметров ниже, выискивая комфорт — и находит его, практически улегшись на стену. Бакуго все равно приходится отпустить, потому что с чужой рукой на лице особо дела не поделаешь — работает, конечно, это не со всеми, но исключения — это всего лишь очередные доказательства работы правил. Очако ненадолго отвлекается, концентрируясь на внутреннем, только-только установившемся спокойствии, пока Бакуго, фоном ворча под нос десятку-другую нецензурных слов, расстегивает молнию и рывком стягивает нижнюю часть костюма прямо на бедра, невольно царапая ногтями чувствительную кожу. Недовольно зашипеть Урарака не успевает. — И с каких пор ты не носишь трусы, мордастая? — высокомерная усмешка обжигает бедро жарким выдохом, а пальцы впиваются прямо в саднящие царапины. — С тех самых, когда на задание выдергивают прямо из душа, не давая даже времени вернуться в комнату, — раздраженно отвечает, теряя концентрацию и мгновенно раздражаясь. Взгляд сам собой скользит вниз, на Бакуго, что смотрит снизу вверх, даже не стараясь подавить самодовольную ухмылку — Очако раздражается еще больше, хватается за непослушные волосы, своенравно торчащие от самой макушки — и врубает квирк. Бакуго, невольно вскрикнув от потери равновесия, крепче втискавает пальцы в бедра, но, повинуясь квирку и руке Очако, подлетает выше, отрываясь от пола на добрые сантиметров тридцать. — Либо занимаешься делом, либо проваливаешь, сечешь, Кацуки? — Очако шипит ему прямо в лицо, копируя оскал почти детально, и можно делать ставки — на ее всегда дружелюбном лице это смотрится куда более устрашающе, чем на вечно искаженной морде Бакуго, к агрессии которого все привыкли уже давным-давно и которую всерьез никто уже не воспринимает — она уж точно. Деку, может, тоже. — Секу, — выплевывает тот, похоже, найдя наконец равновесие в недолгом парении, но тут же рухает вниз — металлические наколенники звонко ударяются о бетон, а по грязному лицу проскальзывает тень едва сдерживаемого недовольства. Которое за пределы мимики так и не выходит — Очако ухмыляется, глядя, как Бакуго подается вперёд, неслабо прикусывая нежную кожу внутренней стороны бедра, и вновь больно ударяется лопатками о стену, на сей раз не отводя взгляда от чужого лица. Мышцу тоже обжигает, только уже укусом, и она, не дожидаясь, пока Бакуго сам решит отцепиться, оттягивает от себя лохматую макушку, переживая вспышку боли и мурашки, возникшие из-за прохлады сквозняка на обслюнявленном куске кожи, на котором по-любому теперь останется синяк и недвусмысленный след — очередное доказательство сучих повадок. Не долго думая, подтягивает выше, игнорируя рефлекторное сопротивление — Бакуго, едва понимает, в чем дело, вновь расслабляется и, вдруг разом сосредоточившись, коротко глядит наверх, прежде чем свести глаза на вздернутом кончике носа, недовольно фыркнуть, поморщившись, быстро и немного щекотно обтереть сажу рядом с пострадавшим участком кожи и облизнуться. — Ну че, готова, мордастая? — Не в том месте языком треплешь, Бакуго, — лениво растягивая гласные, отвечает Очако и на секунду снова врубает квирк — пугает Кацуки внезапно исчезнувшей гравитацией до больно впившихся ногтей и неподконтрольной паники, ясно отразившейся на ранее бескрайне самодовольном лице. А следом тянет вперед, не ощутив и капли сопротивления — Бакуго вряд ли вообще сразу понимает, что происходит, но наколенники вновь звякают о пол, и результатом Очако, невольно вздрогнув с непривычки, остается довольна: — А вот теперь в том. Ухмылка сама по себе возникает на лице — но никто и не старается ее подавить, потому что Бакуго Кацуки, добровольно вставший на колени — определенно то, ради чего стоит иногда повыпендриваться и перестать выкручивать показатели собственной милашности на максимум. Он все еще крепко жмурится, но влажный язык как следует проходится клитору, в то время как одна из ладоней для устойчивости перемещается на заднюю сторону бедра, под самую задницу, оставляя в покое чертовы саднящие царапины — ублюдку точно стоит укоротить когти. Пальцы разжимаются, ослабевая хватку на колючих локонах, а Очако, ненадолго откинувшись затылком на стену, вздрагивает, невольно ощутив, как мышцы бедер скручивает приятным томлением, пока влажный язык все еще продолжает безостановочно скользить. Низ живота тоже отчаянно млеет — долго она сейчас уж точно не продержится, не в таком состоянии — но тем лучше. Бакуго, словно насквозь ее чувствуя, укладывает ладонь, до этого сжимавшую правое бедро, на живот, точно туда, где наскоро закручивается приятный клубок, и смачно давит — Очако протяжно выдыхает, в зародыше гася внезапный стон, и, вновь концентрируясь, снова смотрит вниз. Лица не видно из-за нависающей челки, и все, на что можно ориентироваться — прикосновения, и ее это совсем не устраивает. — Слышь, — привлекает внимание, снова усилив хватку на волосах и чуть оттянув светлую макушку — язык Бакуго показательно не прячет, лишь слизывает с уголков губ влагу и щурится вопросительно, вздернув едва заметную под маской бровь. Очако зеркально облизывается и разжимает ладонь, чтобы через секунду собрать лохматую челку в кулак и заставить ее владельца сильнее запрокинуть голову — наверняка до боли в рефлекторно дернувшемся кадыке. — Сюда смотри. Бакуго глухо стонет, проседает ниже, наверное, усаживаясь на собственные пятки, подается корпусом чуть вперед — и послушно смотрит в глаза, не моргая, пока приближается и подныривает под нее. В последний момент останавливается, освобождает левую ладонь и с ухмылкой вгоняет себе в рот пару пальцев — Очако невольно сжимается изнутри, глядя, как он недолго обсасывает их, качественно так обслюнявливая, а потом с не менее пошлым, чем само зрелище, чмоком вытаскивает. Хорошо, что на зачистке он был в перчатках — черта с два она позволила бы сунуть в себя два грязных пальца. Все возвращается на круги своя — только теперь она смотрит в то и дело мигающие, подрагивающие от напряженного прищура глаза, видит поразительно чистый лоб, и, помимо юркого языка, улавливает еще и пальцы, так и не скользнувшие внутрь, почему-то лежащие высоко на все том же правом бедре, прямо у губ — сучонок либо чего-то выжидает, либо решил таким образом поиздеваться. Но смотрит ей в глаза он послушно, поэтому Очако пропускает эту непонятную уловку мимо, тяжело дыша ртом — губы неумолимо сохнут, приходится регулярно облизываться, но через нос все равно хуже — а еще больнее. Не смертельно, но неприятно. Сознание пулей пробивает мысль, не так давно ее посетившая, и Очако широко ухмыляется, явно заставляя Бакуго нехило насторожиться, прежде чем как следует вздернуть и, наслаждаясь звуком сопутствующего негодующего стона, втиснуть его в себя лицом, напоследок прихватив свободной рукой колючий затылок — нос утыкается прямо в до этого смачно вылизанный клитор, посылая по телу чуть ли не разряд тока — мышцы спины сводит, они бесконтрольно сокращаются, вынуждая чуть согнуться, а бедра дергаются, мгновенно обрекая Бакуго на угрожающую перспективу задохнуться таким нетривиальным образом. Ладонь, по-прежнему спокойно лежащая на животе, угрожающе теплеет и усиливает нажатие, но ее это едва ли трогает — а вот пальцы, внезапно оказавшиеся у входа, взволновывают не на шутку — она пару секунд судорожно пытается решить, стоит ей как следует рыкнуть на вечно поддразнивающего сучонка или взять и самой насадиться на чертовы пальцы, к хренам оставив Бакуго без башки — но тот вовремя оживает и вгоняет их сразу на пару фаланг, наверное, и не подозревая, что только что если не спас, то как минимум облегчил себе жизнь. В мышцах искрами вспыхивает напряжение, живот сводит лишь сильнее, а вагина рефлекторно сжимает пальцы, пока Очако не менее рефлекторно вжимает Бакуго в себя — тот весь раскраснелся, даже плечами, и едва может дышать, но вырываться почему-то почти не пытается — хотя, казалось бы, самый простой инстинкт. Она напряженно рычит сквозь зубы, глядя в слезящиеся красные глазищи, уже не распахнутые в удивлении — они вообще едва раскрыты, да еще и моргают часто-часто, — и тут же закашливается — это, наверное, и есть последний рубеж, потому что мышцы судорожно сокращаются, чертовы пальцы приходят в движение, а мелкий бакугов нос такой же рабочий, как и язык — но чего только не сделаешь ради кислорода — она со стоном кончает; влага стекает по бедру, безусловно достается его нарукавникам и, возможно, лицу тоже. Очако пытается отдышаться и всеми силами расслабить словно парализованные руки — Бакуго все же надо освободить… — …сука, кто так делает-то?! — не остается в долгу тот, втягивая воздух сначала носом — судорожно и бесконтрольно, наскоро вытирая нарукавником влажный нос, а потом и ртом — уже спокойнее и даже моргнув пару раз, все так же продолжая смотреть ей в в глаза. Очако совсем расслабляет руки, и те безвольно виснут по бокам, пока она откидывается на стену, больно ударяясь затылком — слегка отрезвляюще, что есть плюс. — Пиздец, мордастая. Бакуго приглушенно ругается еще с минуту, попутно даже галантно натянув ей штаны на положенное место. Еще пару минут она молчит, приходя в себя, а когда наконец открывает глаза и смотрит вниз, Бакуго, откинувшись назад на руки, упершиеся ладонями в пыльный пол, сидит на полу и смотрит в высоко поставленное окно, на сияющее утренней голубизной небо. — Подсобить? — почти участливо уточняет она, поправляя пояс, который Бакуго даже услужливо застегнул, обратив внимание на возникшую у него в штанах вполне себе банальную проблемку. — Пошла ты, — ухмыляется тот, а ей, собственно, и не особо надо — пускай сам разбирается; ее дело предложить — его дело отказаться.