Дотла

      - «Прошу детей простить меня за то, что я посвятил эту книжку взрослому. Скажу в оправдание: этот взрослый — мой самый лучший друг. И еще: он понимает все на свете, даже детские книжки. И, наконец, он живет во Франции, а там сейчас голодно и холодно...»       Глубокий низкий голос читающего прервал тонкий голосок ребенка:       - Бедный друг...  Папа, а почему во Франции тогда было голодно и холодно?       Костя глубоко вздохнул и поправил тонкое одеяльце. Давно надо купить новое, но не доходят руки. Он посмотрел в окно, в которое бил болезненно-желтый свет фонаря и медленно ответил:       - Эту книгу Экзюпери посвятил своему другу Леону Верту. Верт был писателем. А в то время, когда Экзюпери писал о маленьком принце, почти во всем мире шла очень большая война. И там, где жил Верт, тоже.        Как будто в насмешку над его словами, этажом ниже группа пьяных мужчин, отмечающих, судя по скабрезным тостам, чей-то юбилей, залилась хохотом. Максим поежился – то ли от сквозняка, то ли от неожиданно громкого звука. Костя стиснул зубы. Мало того, что ребенок должен целыми вечерами слушать пьяные пошлости и порой такое, что не вынес бы и каждый взрослый, иной раз такие «юбилеи» в ресторане затягивались на полночи, и они оба не могли заснуть.       И все оттого, что вместо зарабатывания денег Костя занимался какой-то ерундистикой. Геройство. За него что, платят? Чушь из детских комиксов, в которых существовали мультимиллиардеры, которые могли зарабатывать миллионы, ничего не делая. Костя усмехнулся, подумав, что Бэтмен из него весьма посредственный, хотя цветовой гаммой они совпадают.       - Дяди опять сказали что-то смешное? – сонно спросил Максимка. От прохлады в комнате он закопался в одеяльце так, что виднелся только нос-кнопочка. Костя прилег рядом и обнял сына.       - Боюсь, папу не смешат шутки пьяных дядь, - ответил он, сбрасывая тапочки. В холодные ночи он всегда оставался в кровати сына, хоть она и была ему порядком коротка. Какой-нибудь воспитатель обязательно бы сообщил Косте, что он вредит Максиму, чрезмерно привязывая к себе, но за двадцать семь лет жизни Костя понял, что правда у каждого своя, и самое правильное – жить своим собственным умом.       Не то чтобы у Максима была обычная семья, которая бы вписывалась в рамки семейной психотерапии. Костя даже нормальную мать не смог дать сыну. Теперь приходилось быть за двоих там, где он и один едва справлялся. Он осторожно поддернул вниз черную водолазку – из окна дуло. Максим повернулся лицом к отцу и вжался в его теплые объятия, счастливо вздыхая. Он свернулся в такой маленький клубочек, что Костя едва нащупывал его под одеялом.       Когда даже пьяницы внизу угомонились, и Костя задремал, ускользающее сознание зарегистрировало слабый толчок. Испуганно заорала сигнализация какой-то машины во дворе. Костя разлепил глаза и поднял голову. Максимка крепко спал, размеренно дыша и все еще прижимаясь к груди отца. Костя позавидовал ему: истрепанные за годы ночных бдений в детдоме нервы мучили его бессонницей. Он со стоном приподнялся и вылез из кроватки, стараясь не разбудить сына. Нащупал солнцезащитные очки и кожаные перчатки.       Город засыпает – просыпается профессор Штоллен.       Накинув пальто и прихватив трость, Черный Котел надел шляпу, в последний раз поправил одеяло и вылез в окно, заперев его снаружи.       Перескакивая с крыши на крышу, он быстро добрался до источника едкого черного дыма – отделение милиции. Котел недовольно цокнул языком. За Жилина он не переживал – того не взял бы никакой взрыв, и Штоллен об этом знал.       - Я думал, убирать преступников – это моя работа, - лениво позвал он.       К ногам Котла подкатился маленький шарик ядовито-зеленого цвета. Котел отшвырнул его тростью. Световая граната ослепила его на несколько мгновений, озарив крыши таким же зеленоватым свечением. Лишившись зрения, Котел почувствовал, что на него прыгнул кто-то костлявый. Он инстинктивно вцепился в чьи-то острые локти, и покатился по крыше в попытке сбросить надоедливого противника.       - О, к-к-какая встреча! Я так и думал, что ты пристык... Присоединишься к вечеринке! – знакомый скрипучий голос задыхался не то от борьбы, не то от смеха. Изловчившись, Котел пнул Штоллена прямиком между ног и сбросил с себя. Он тут же вскочил на ноги, и Штоллен получил сильный удар в челюсть. Он сплюнул темную тягучую жидкость и тоже вскочил, улыбаясь во весь рот покрасневшими от крови зубами.       Каждый раз, когда Штоллен видел Черного Котла, он улыбался ему во весь рот, дико и сумасшедше, будто Котел делал лучше весь его день одним своим появлением. Эта дурацкая влюбленная улыбка бесила обычно уравновешенного Костю, будила в нем желание сломать это лицо, стереть улыбку, заткнуть раздражающий смех.       - Что на этот раз, Штоллен? – устало спросил он, вскидывая трость в защитном жесте. Он не станет поддаваться животному инстинкту уничтожить врага, уподобляясь Штоллену, который вообще мало утруждал себя размышлениями о рациональности своих поступков.       - Хотел т-тебя увидеть, - Штоллен склонил голову набок, рассматривая врага сквозь треснутые очки с разноцветными стеклами - прозрачным и зелёным. - Давно тебя не было. М-миловался с ж-женуш… С особой какой-нибудь?       - Ревнуешь, Штоллен? - Котел издевательски оскалился. Дурацкое убеждение Штоллена, что у него есть женщина, только играло ему на руку. Злодей не стал бы обращать внимание на неприметного торговца нелегальным оружием, живущего в квартирке над рестораном с маленьким сыном и без женщины.       Штоллен рассмеялся.       - Что толку ревновать к тому, что скоро умрет? - Его глаза блеснули такой злобой, что не держи Котел себя под стопроцентным контролем, он отшатнулся бы. - Хочешь узнать, что я с ней сделаю, когда пой… найду?       Он бросился на Котла. Тот успел заметить шприц в рукаве халата и раздавил его, схватив Штоллена за запястье. Он едва не разжал хватку от сильного удара в солнечное сплетение и града ударов по голове. Котел бросил профессора себе под ноги и придавил грудь коленом, удерживая его руки над головой.       - Сначала мы с ней п-поговорим… по душам, - Штоллен хрипло дышал, не отрывая взгляда от спокойного лица, нависшего над ним. Он больше не пытался вырваться. - Я ее расспрошу… о жизни… и вообще… как тебе нравится в постели…       Котел не реагировал. Только вдавил колено сильнее в тощую грудь.       - Нравится ли, когда тебя к-кусают, - голос Штоллена упал до шёпота, еле различимого в треске пожара. Резко пахло гарью, глаза у обоих слезились от черного дыма. - Где у тебя чувствительные места… Насколько ты любишь доминировать… о, я хорошо умею убол... разговорить д-даму…       По его виску покатилась слеза и пропала в кудрях. Он проморгался.       - А п-потом, когда вытяну все, что нужно, сдеру с нее кожу живьем, - Штоллен ласково улыбнулся, и улыбка преобразила острые черты, придала им мягкости и света. Тем ужаснее был контраст этой улыбки с его словами. - О, н-не всю сразу. Мы ведь не хотим, чтобы твоя милая скончалась от болевого шока быстро? Начну с рук. За то, что она касается тебя, к-к-когда я этого не хочу. За то, что ты любишь ее. Твоя любовь п-причинит ей столько боли, сколько никогда бы не принесла ничья ненависть. О, я уже слышу ее крики. Ты слышишь?..       - Ни черта я не слышу, - равнодушно бросил Котел. Штоллен сам не знал, что нес. Поставить бы Нателлу, мир ее праху, против него, и еще вопрос, кто с кого сдерет кожу. Впрочем, его “милая” больше любила спускать на испуганных людей свою свору и наблюдать, как они превращают личность, живого человека в бесформенную груду мяса и пожирают ее. Она не любила пытать, не хватало терпения, она хотела результат здесь и сейчас. Ей всегда чуть-чуть не хватало выдержки, его любимой женушке…       - А я слышу… Слышу, как она визжит… Умоляет отпустить, перестать… Они всегда умоляют п-перестать, как будто после их воя я так и сделаю! Будто волк, рвущий овцу, услышит ее блеяние и устыдится! Весьма нелогично, ты не находишь?       Котел сам не понял, что в речи Штоллена вызвало в нем такую ярость, но в следующий миг руки в кожаных перчатках сжались на тонком горле. Штоллен заметался, раскрыл рот, пытаясь глотнуть побольше воздуха, и схватился за запястья врага. Котел ожидал борьбы, но пальцы Штоллена только гладили убивающие его руки, забирались под рукава, касались кожи, а карие глаза, горящие огнем пожарища, неотрывно смотрели в лицо Котла. Он будто любовался.        Весь гнев Котла, его досада, обида, горечь, ненависть к миру будто сосредоточились в этом трепыхающемся под его руками сумасшедшем. Почему так? Почему все так, почему он сначала отдал свое сердце стерве, которая растоптала его, злобно хохоча, а теперь его отобрал вот этот… Это нечто? Котел не мог даже его убить. Жизнь Штоллена буквально была в его руках, и он не мог сделать последнее маленькое усилие, сжать пальцы чуть сильнее, перекрыть приток скудного кислорода и избавиться от своей слабости навсегда.       Штоллен захрипел, и его глаза медленно закрылись. Ласкающие руки бессильно упали, вызвав ощущение потери, а за ним - новый приступ гнева. Котел слегка ослабил хватку. Штоллен так и не открыл глаз, но задышал. В горящем здании что-то догорело и обвалилось, выбросив в ночное небо сноп искр. Биение крови в ушах утихло, и Котел услышал внизу деловитые возгласы пожарных и причитания толпы, собравшейся поглазеть. Идиоты.       - Что тут у тебя, голубчик?       Котел услышал позади себя слегка хлюпающий звук жидкого металла, меняющего агрегатное состояние.       - Удрал до пожара, Жилин? - откликнулся он, вставая и неохотно отходя от бессознательного тела в белом халате.       - По поводу пожара я решил так: его нет, пока я рапорты не заполнил, а я вот только что их заполнил, голубчик мой.       - Я тебе не голубчик никакой, - процедил Котел и бросил взгляд себе за плечо. Жилин в целехонькой, с иголочки, форме стоял с пачкой бумаг под мышкой и интеллигентно улыбался. В его левом глазу мигала красная лампочка.       - Как тебе будет угодно, голубчик, - покладисто согласился робот. - А теперь будь добр, не мешай следствию, мне преступника задержать надо. Статья 167, пункт… Ну, следствие определит. Благодарность за поимку преступника тебе в соответствующие законодательству сроки выпишем.       - Себе оставь, - выплюнул Котел и спрыгнул с крыши.       Жилин пожал плечами, размеренно подошел к Штоллену и нагнулся над ним.       До дома Котел добрался по земле, потратив вдвое больше времени, чем на дорогу туда. Солнечное сплетение и голову жгло от боли, но он привычно отключил сигналы от тела к головному мозгу, “выйдя” из собственного тела. Нащупав потайной механизм, он открыл окно и аккуратно влез, стараясь не шуметь.       - Папа?..       О, черт.        Котел быстро избавился от очков и шляпы, кинув их под тумбочку, стащил воняющее дымом и кровью пальто и нащупал в темноте изголовье детской кроватки. Глаза быстро привыкли к темноте, и он увидел сжавшегося в углу кроватки мальчика, замотанного с головой в одеяльце.       - Папа здесь, папа с тобой, - пробормотал он, садясь рядом и притягивая в объятия сына.       - Я проснулся, а тебя нет, - голос Максима дрожал. - Но я честное слово не плакал. Я ждал тебя. Ты говорил, что плакать можно только с тобой…Там внизу пожарные ехали… Ты там тоже был, да? От тебя дымом пахнет.       Костя прижался губами к теплой макушке и зажмурился. Все, о чем говорил Штоллен, поехавший психопат, о том, что он сделает с не существующей более женой Котла…       Все это он свободно мог сделать с маленьким беззащитным мальчиком. Заблокированная боль вернулась, удесятеренная невыносимым, парализующим ужасом. Костю сильно затошнило. Древний, не поддающийся рационализации инстинкт защитить свое дитя охватил все его существо.       “Твоя любовь причинит столько боли, сколько никогда бы не принесла ничья ненависть”.       Чуткий к любой смене настроения отца, Максим погладил его по щеке.       - Не бойся, пап, пожар бы сюда не дошел. Я не боялся. Пожарники быстро приехали. Они сели на большую красную машину и поехали! Я такую видел в магазине. Она мигала огоньками, и у нее лестница выдвигалась сама. Почти как настоящая. Они приехали и все потушили. Я тоже буду пожарником, когда вырасту! Хочешь? Я буду сразу все тушить из шланга, и тебе не надо будет бояться!       - Может быть, подумаешь еще насчет профессии? - мягко спросил Костя, снимая перчатки и откидывая их на пол. - Пожалей своего старика.       Максим захихикал, устраиваясь в объятиях отца.        - Да ты не старик еще! Старик это тот большой пузатый дядька из ресторана с красным лицом. Помнишь его? Он еще всегда пукает, когда садится на стул!       У Кости вырвался смешок.       - То есть, пока я не пукаю, когда сажусь, то еще не старик?       - Ага, - Максим зевнул. Присутствие Кости моментально успокоило его, и мальчика потянуло в сон.       - Все, спи, - Костя осторожно лег рядом, стараясь не задевать побитую диафрагму. Максим уснул почти сразу. Костя лежал без сна до утра, обнимая сына и глядя, как поднимающееся солнце золотит мягкие темно-каштановые волосы, стараясь запомнить каждую мелочь в его облике.       На следующий день Костя взял заказ на крупную партию оружия. Через неделю Максим получил на день рождения пожарную машину. А еще через месяц Котел посадил его в машину своего друга и услал из города.       “Это на пару дней”.       “Ладно... “       “Ты не плачешь?”       “Нет… Я жду тебя”.       “У папы сейчас не хватает времени, и он мало бывает дома. Ты ведь будешь хорошим? Еще на несколько дней, а потом я тебя заберу”.       “Хорошо... Пап, а сегодня мы тушили поезд! Ты приедешь, и я тебе все-все покажу!”       “Потерпи еще немного, хорошо? Пару недель. Ты так хорошо справляешься, я горжусь тобой”.       “Папа?”       “Максим?”       Долгие гудки.