Она умерла под Рождество

Он заперся в своей комнате. Закрыл дверь на ключ, зашторил окна и уткнулся лицом в подушку, потому что просто не в силах видеть вокруг эти поганые елки, гирлянды, чертов остролист и ехидно улыбающегося мудака Санту с его идиотскими оленями, и ему мучительно хочется выцарапать глаза к чертовой матери. Он не в силах слышать рождественские гимны и звон этих колокольчиков на улицах, поэтому он сворачивается в клубок и с головой накрывается тонким пледом, но это не слишком помогает. Она умерла под Рождество. Год назад. Во время такого же периода елок, гирлянд, остролиста и запаха имбирных пряников, когда Пять чувствовал себя на вершине мира. Какая-то мразь на гелике с грязными номерами сбила Восьмую на полном ходу и даже не остановилась помочь. Она умерла, истекая кровью, под поганые рождественские песенки, а его, Пятого, не было рядом.

***

Остальные Харгривзы украсили дом к Рождеству, поставили огромную ёлку в потолок, навешали огоньков повсюду, разномастную мишуру и, естественно, пышный еловый венок на дверь. Красиво, празднично — что сказать? А Пятый на всё это смотреть не может, потому что рана ещё слишком свежа и при каждом упоминании чертового Рождества швы на его сердце начинают медленно расходиться и в груди невыносимо щемит. Потому что каждое упоминание проклятого Рождества неизменно перерезает ему глотку. И он лежит в своей комнате, чувствуя, как по венам растекается тягучее раскаленное олово. Грудь выгрызает изнутри, а в ушах всё ещё стоит эхо голоса Восьмой, будто ему и без того недостаточно паршиво. Будто ему и без того не хочется застрелиться. Пять очень старается не плакать, потому что она бы точно не хотела этого. Он закусывает щеку изнутри, игнорируя тёплую соль крови, играющую на кончике языка, но это не помогает. Слёзы душат его жесткой удавкой и всё равно пробиваются, выступают и скатываются вбок, на подушку. Он судорожно втягивает воздух и до боли сжимает плед дрожащими пальцами. Больно, просто невозможно больно, господи. Пятый никогда не думал, что человек способен терпеть такую боль. Харгривз сорок пять лет прожил в гребанном Апокалипсисе, но ни один день среди обломков, грязи и огня не принес ему столько страданий, сколько приносит каждый новый день сейчас, и это больше похоже на какую-то извращенную дерьмовую шутку, чем на действительность, но ему не смешно вовсе, а больно до хруста стиснутых зубов. Он лежит и думает, что был бы счастлив умереть прямо сейчас. Неважно от чего — главное, чтобы действенно. Раз и навсегда, чтобы не мучаться больше, чтобы не чувствовать, как душу раздирает каждый день, как каждый новый рассвет каждого нового дня методично ломает его кости и опустошает всё больше. Просто исчезнуть, просто перестать дышать — неужели так сложно? Миллионы людей умирают каждый день, так почему он не может? Потому что он Харгривз? Да что за несправедливость, Дьявол вас подери?! Почему Харгривзам с самого рождения заказано иметь простые человеческие возможности и желания?! Пять не замечает, как начинает плакать уже навзрыд, потому что что-то будто разрывает грудь изнутри, и сдерживаться становится просто невозможно. Он плачет, как маленький ребёнок, уткнувшись лицом в промокшую насквозь подушку, размазывает слезы о ткань, и приглушенные крики наполняют всю маленькую комнатку так, что она превращается в одно сплошное облако боли, свинцово тяжелое и густое. Пять не слышит, что кто-то стучится в дверь. Робкий стук растворяется в всхлипах, в его сознании сейчас нет места ничему, кроме его утраты, потому что она слишком масштабна, потому что она безжалостно обрушивает и обращает в пепелище весь его мир, и процесс этот слишком энергозатратен. Элиссон стучит снова, но ответ не получает, поэтому просто заходит. Сердце неприятно сжимается при виде брата, потому что никто и никогда ещё не видел Пятого даже расстроенным, не то что в неконтролируемой истерике. Девушка останавливается посреди комнаты в нерешительности, стараясь игнорировать придавливающую к полу атмосферу. Она здесь не просто так. Пятый кожей чувствует чьё-то присутствие и приподнимает голову с подушки. Заплаканные глаза уже стали ярко-красного оттенка, на щеках тоже появились розовые пятна, и сейчас Пятый Харгривз не похож на себя максимально. — Иди к Дьяволу, Эллисон! — хрипло кричит он, а голос его так надламывается, что Элиссон самой впору заплакать. — Я неясно сказал, что не собираюсь праздновать? Третья игнорирует его выпад, сглатывает ком, подступивший к горлу, и аккуратно присаживается на край кровати, кладя ладонь на его трясущееся плечо. Парень вздрагивает и замахивается на неё, но вовремя останавливается и теперь просто молча смотрит. Взгляд пустой, отрешенный, всё ещё живой, но будто присыпанный пеплом. — Прости, Пять, — шепчет Элиссон и ей действительно очень жаль, но они уже всё решили. Так будет лучше. Лучше же, правда? — Что ты несешь? — он искренне злится, злится на всё вокруг, сам не зная, почему. Просто эмоции слишком обострены сейчас. Она глубоко вздыхает, прикрывает глаза на секунду, чтобы сосредоточиться, и прикусывает язык до крови, чтобы не дать волю чувствам. — До меня дошел слух, что ты забыл Восьмую, — голос всё-таки дрогнул, но дело сделано. Так будет лучше для всех. Так будет лучше для всех? Тогда какого черта ей так тяжело и стыдно сейчас? Глаза Пятого застилаются туманом на несколько секунд, на лице застывает выражение расслабленности, будто даже легкости, а после взгляд снова проясняется, и Пятый уже другой человек. И Пятый уже не Пятый. — Что тебе нужно? — спрашивает он, садясь на кровати и хмуря брови. — Пойдем, все уже собрались. Рождество — семейный праздник, в конце концов, — старается выдавить веселую улыбку, но уголки губ предательски подрагивают, а глаза и не улыбаются вовсе. — Так себе праздник, как по мне, — он пожимает плечами, но всё же встает и направляется к двери. А Элиссон мучительно старается забыть его новый полуостекленевший взгляд. Взгляд восковой куклы. В конце концов девушка стирает слезу с щеки и тоже выходит из комнаты, потому что стены здесь давят слишком сильно, и чувство вины увеличивается в геометрической прогрессии. Элиссон уходит, а из угла возле кровати призрачный силуэт Восьмой шелестит тихое «спасибо» ей в спину.