***
28 февраля 2021 г., 02:02
Sing me to sleep, Sing me to sleep And then leave me alone, Don't try to wake me in the morning Cause I will be gone, Don't feel bad for me, I want you to know Deep in the cell of my heart I will feel so glad to go The Smiths, Asleep
Стоя по колено в солёной воде Ла-Манша, он наблюдал за отплытием от берегов благословенной Франции очередного корабля, на палубе которого толпились продрогшие, измученные бессонными ночами солдаты. Молодые мужчины жались друг к другу плотнее, стараясь хоть как-то согреться, часто дышали на онемевшие пальцы и курили, курили, затягиваясь жадно и неглубоко — только бы желанное тепло окутало их изнутри, выгоняя страх. Никто из них, казалось, не обращал ни малейшего внимания на артиллерийские залпы, на снаряды бомбардировщиков Люфтваффе, что падали в воду, поднимая снопы брызг, подтапливая катера и спасательные шлюпки, и на гул, постоянный, нарастающий с каждой минутой. Где-то вдалеке проревела сирена, и мужчина, проведя мокрой ладонью по лицу, тяжело выдохнул, переведя взгляд на развалины того, что некогда называлось портом города Дюнкерк. — Это последний заход, — генерал крепко сжал его плечо и несильно встряхнул, привлекая внимание, — Мы будем последними. Судов больше нет, Рамсей эвакуируется с нами. Французский арьергард задержит их ещё на какое-то время, но… — Что с авиацией? — сизое, затянутое дымкой и тучами небо, казалось, полностью сейчас принадлежит сопернику, и мужчина крепче сжал челюсти. — Отход на заправку, у нас будет около получаса. — Все наземные части отплыли? — Да, Северус. Всё кончено. Импровизированный причал, сооруженный из загнанных в воду колонн автомашин, был покинут остатками войск в тот же миг, как его нога ступила на палубу корабля британского вспомогательного флота. Он сухо кивнул адмиралу, что, видимо, ожидал разговора с ним, и, спустившись вниз, к каютам личного состава, запер за собой дверь на замок, прислонившись затылком к фанерному перекрытию. Гул авиации нарастал вновь, и корабль ощутимо тряхнуло взрывной волной, что заставила его вцепиться дрожащими пальцами в угол стола. Лишь спустя несколько секунд у него хватило смелости поднять взгляд на иллюминатор, и мужчина не сдержал сдавленного стона — великая Европа полыхала огнём Преисподней. Совсем так, как двадцать четыре года назад. Возвращение на север Франции далось ему нелегко, но вряд ли бы кто-то предоставил фельдмаршалу выбор. Они зареклись не вспоминать события минувших дней, но вновь и вновь он видел перед глазами силуэты молодых людей, павших когда-то очень давно, казалось, в прошлой жизни, на крутых склонах Соммы. По ночам, прислушиваясь к ленивым, скорее призванным запугать, чем нанести хоть сколько-нибудь весомый ущерб залпам зенитных орудий, он жадно втягивал влажный воздух, непроизвольно ослабляя ворот кителя. Он писал ей, что всё, что происходит здесь, в Па-де-Кале, лишь детская забава, не стоящая её слёз, что никто из ныне живущих не рискнёт повторить опыт тех лет, заставивший весь мир оплакивать павших… Но он ошибался. Сейчас, когда танковые части, гусеницами вспахивающие землю, застали их врасплох, когда на то, чтобы выжить, у них были считанные минуты, он понял, как ошибался.***
Приём по случаю вручения Благороднейшего ордена Подвязки плавно перетек в непринужденный светский раут. Граф Снейп, медленно потягивая виски, несколько раз покосился на звезду, сверкающую на груди, и в который раз поджал губы — он, желающий после отречения Его королевского Высочества герцога Виндзорского уйти на заслуженный покой, столкнулся с необъяснимым восторгом и одобрением со стороны нового короля. Возможно, услужливость Берти была связана исключительно с пониманием того, что молодой виконт Снейп будет превосходной парой юной наследнице, но подобный широкий жест для него оставался загадкой. — Скучаете, любовь моя? — он ухмыльнулся одними уголками губ, лениво скользнув взглядом по тонкой талии, укрытой перламутрового цвета шёлком, и медленно кивнул. — Теперь я именуюсь сэром, подобно остолопам из Кабинета министров… Прискорбно, — протянул мужчина, взглянув в глаза супруги, — Именуюсь рыцарем, но, подобно благородному идальго, сражаюсь с ветряными мельницами… Да, я определенно скучаю. Её мягкий, тихий смех заставил его мягко сжать тонкие пальчики, осторожно поглаживая каждую фалангу, и тяжело вздохнуть, едва заметно мотнув головой. — Сейчас не самое лучшее время воздавать почести, и Вам это прекрасно известно… Я не ждал наград. — Британскому народу необходимо почитать своих героев, что в который раз спасли нацию, — голос супруги в одно мгновение стал поразительно твёрд, и граф вновь невольно ухмыльнулся, — Даже Уинстон признал, что сейчас — лучшее время. — Уинстон порой говорит слишком много ненужных вещей, — фыркнул мужчина, касаясь мягким поцелуем тыльной стороны ладони, — Как и Берти. Как и все они. — Вы предлагаете мне сбежать? Его осторожная, полная немого восторга улыбка и отсветы пламени, мерцающие в глубине антрацитовых глаз, сказали ей всё необходимое. Несколько недель, прошедших с окончания операции «Динамо», были похожи на долгий сон, полный тягостных видений — встречи за закрытыми дверями Палаты Лордов, многочасовые споры с Министром, доходившие порой до нецензурной брани, виноватый взгляд короля и его нерешительные вопросы о том, к чему им стоит готовиться, генеральная инспекция и экстренные учения в полевом штабе под Боксвортом, и трепетные, полные ласки, любви и заботы ночи, в которые он мог оставить груз ответственности за порогом спальни и быть тем, кем всегда желал — любящим и любимым мужчиной. Она вновь не задавала ему лишних вопросов, молча сжимая в хрупких объятиях рослую фигуру, мягко дышала в шею, щекоча кожу, и лишь по тому, как она молила его в моменты наивысшего наслаждения не отпускать её ладони, он понимал, что она отдаст всё, что угодно, ради того, чтобы он не возвращался на континент. Чтобы был рядом с ней, согревая супружеское ложе. Она принимала его любым: измученным и злым, когда он возвращался с очередных полевых учений, пропахший потом, табаком и порохом; задумчивым и излишне отстранённым после нежелательных, но необходимых встреч с сильными мира сего; пошатывающимся и глупо, словно малолетний мальчуган, улыбающимся, после визита к герцогу Виндзорскому, что сумел в очередной раз провести своего брата, прибыв на острова инкогнито; шепчущим тихие, осторожные признания во время томительной близости… И он счёл необходимым не раскрывать ей всей правды, не говорить о том, к чему в действительности готовились британские вооруженные силы, и почему всё чаще над ясным небом графства пролетали Спитфайры. Не говорить о том, что за показным спокойствием речей премьер-министра сквозила настоящая растерянность и страх, затапливающий сознание. Именно поэтому, сидя в салоне «Роллс-Ройса», он задумчиво крутил в руках портсигар, и, приподняв уголки губ в полуулыбке, изучал её взглядом, скользя по аккуратным линиям желанного тела. — Что? — тихонько хихикнула Гермиона, прижимаясь щекой к грубой ткани его парадного мундира, и фыркнула, — На Вашей груди не осталось свободного места — всё усыпано медалями и орденами. — Однако я знаю, как горят Ваши глаза в тот миг, когда Вы расстёгиваете эти чёртовы пуговицы, — хрипло шепнул граф ей на ушко, мягко прикусив мочку уха, — Стоит сказать, моя милая, сегодня Вы довели меня… До грани. — Что Вы имеете в виду, Северус? — графиня медленно провела ладонью по шерсти уставных брюк, вырывая из его груди хриплый рык, и отняла руку, упрямо не замечая реакции супруга. — Лорд Бэрроуз не сводил с Вас глаз, но все не решался пригласить на танец. Он мялся, подобно школяру… В мое время подобное поведение считалось крайне отталкивающим. — И что же Вы сделали бы, если бы оказались на его месте? — Украл Вас, — голос его стал ниже, а в глазах сверкнули искры зарождающегося пламени, — Подарил бы Вам танец, который сказал бы всё за меня. Я бы выразил через него весь свой восторг, всю страсть… Все желание обладать Вами, — он подался вперёд, перехватив её ручку, и почти было коснулся нежным поцелуем пальчиков, как отстранился, покачав головой, — Но, к моему большому сожалению, трость не позволяет мне более танцевать. Вы оказали услугу лорду, когда прошли мимо него: у меня более не было сил наблюдать за тем, как он краснеет. — А что же делали в это время Вы? — Считал минуты до нашего отъезда, очевидно, — фыркнул граф, откинувшись на кожаную обивку сидения, — И смотрел, чтобы его ладонь не опустилась ни на дюйм. — Я не нахожу их привлекательными, милый. Ни одного из них. — Не сомневаюсь, — едва слышно хмыкнул Северус, — Но всё же потребую доказательств. Постаравшись как можно тише открыть парадные двери имения, дабы не разбудить никого из прислуги, они прошли в переднюю, освещенную лишь приглушённым желтоватым блеском лампочек и, оставив верхнюю одежду на плюшевой вешалке, удалились в натопленную гостиную. С нехарактерным для себя остервенением Северус расстегивал пуговицы парадного мундира, и, небрежно кинув его на спинку кресла, удалился в противоположный конец комнаты, к одиноко стоящему на журнальном столике патефону. Его супруга, разместившись с ногами в кресле, не сразу обратила внимание на едва слышный, характерный скрежет, и лишь когда щелкнул небольшой рычажок, запустивший механизм, а тонкая игла коснулась внешней кромки пластики, вырывая из медного горла шорох, подняла голову, с любопытством глядя на мужа. — К моему большому сожалению, на приемах я вынужден выступать в качестве стороннего наблюдателя… Я не обещаю Вам танго, подобное тому, парижскому, но, полагаю, для вальса ещё сгожусь, — он медленно подошёл ближе к полыхающему камину, расстегивая по пути пуговицы воротника и закатывая рукава хлопковой рубашки, и галантно, едва заметно поклонившись, подал ей руку, — Если Вы, разумеется, подарите мне танец. Гермиона ради приличия несколько секунд просидела без движения, неверяще глядя на супруга. Когда мягкая, нежная улыбка коснулась её губ, он позволил себе коротко выдохнуть. — Вы не устаёте поражать меня, Ваша светлость. — Сочту за комплимент, с Вашего позволения, — он положил ладонь на талию графини, наслаждаясь прохладой шёлка на коже, и медленно, насколько позволяла излишняя скованность, повёл. — Раз-два-три, раз-два-три, — едва слышно считал граф, стараясь не сбиться с ритма после долгого отсутствия практики, и смущённо улыбнулся, чуть опустив голову, — Прошу меня простить. — Милый, — Гермиона позволила себе коснуться густой бороды на его скулах, и прижаться к его груди почти вплотную, — Вы необыкновенны. Ответом ей был хриплый смешок и мягкое поглаживание подушечкой большого пальца тыльной стороны ладони. Они двигались, будто были одним целым, и совсем скоро Северус перестал считать, не смея отвести взгляд от неё глаз, в которых теплилось живое пламя, и отблески его касались самых потаенных уголков его души, заставляя загораться в ответ. Когда его пальцы коснулись бархатной кожи в вырезе платья, они оба не сдержали тихого вздоха, и пламя вспыхнуло ещё сильнее, утягивая их обоих. Он огладил лопатки и острые позвонки, позволил себе провести ладонью по линии её плеч, не прерывая выверенных шагов, и прошептал скорее самому себе, нежели ей: — Весь сегодняшний вечер я стремился подавить в себе жгучую ревность… Но они все знают, кому Вы принадлежите. И одного взгляда, брошенного из-под опущенных ресниц, было достаточно, чтобы приглушить ярость в моей душе. О, моя милая искусительница… — Так покажите мне её, — шепнула ему на ухо Гермиона, — Покажите мне Вашу ярость. Нежная мелодия подошла к концу, и Северус, воспользовавшись удобным случаем, отклонил супругу назад, поддерживая за спину и талию. Он склонился над ней, дыша тяжело и хрипло, и когда нежные пальчики коснулись его губ, не сдержал приглушенного рычания. Их разделяло лишь несколько дюймов, он чувствовал её сладкое, медовое дыхание, и вновь пьянел, пьянел сильнее, чем от дорогого алкоголя. — Заставьте меня выдыхать Ваше имя. Его поцелуй был ответом на её последнюю фразу: неистовый, страстный, обнажающий душу. Он ощущал, как её ладони сжимают его плечи, как пальцы путаются в седых прядях на затылке, и, потеряв остатки самоконтроля, углубил поцелуй, коснувшись языком её неба, вырывая из ее груди судорожный всхлип. Притянув супругу ближе к себе, настолько близко, на сколько позволяли слои такой мешающей сейчас одежды, он отстранился, скользя губами по обнаженной шее, пытаясь расстегнуть чертовы крючки её платья, срываясь в пропасть. — Здесь или в спальне? — сил хватило лишь на один короткий вопрос, как он снова припал к её губам, прикусив мягкую плоть. — В спальню, немедленно… — стремление Гермионы расстегнуть пуговицы его рубашки было прервано — Северус легко, словно она совсем ничего не весила, подхватил её под бёдра, сквозь тонкий шёлк оставляя на коже отметины, и, не разрывая поцелуя, направился по лестнице из елового дерева наверх. Несколько раз он с глухим, потонувшем в её рту стоном, прижимался спиной к перекрытиям, пытаясь сохранить равновесие — голова кружилась, и все мысли сбились в единый пульсирующий комок — и кусал её сильнее, призывая успокоиться хотя бы до того момента, пока они не окажутся в относительной безопасности за закрытыми дверями. — Если наши милые дети, — очередной вздох вырвался из его груди, стоило супруге провести ноготками по чувствительной коже шеи, — Вдруг проснутся, то мы лишимся такой чудной возможности ещё на несколько часов. Будьте же сдержаннее! — Кажется, Ваша светлость, — она продолжила расстёгивать пуговицы, скользя пальчиками от шеи ниже, к тёмным волоскам на груди, — Несдержанность тут проявляю отнюдь не я… Словно в подтверждение её слов граф, едва переступив со своей бесценной ношей порог супружеской обители, пинком захлопнул дверь, и прижал подрагивающее от напряжения тело спиной к дубовому полотну, вновь прикусив тонкие ключицы. С губ графини сорвался стон, ещё более громкий, и, не в силах более бороться с искушением — томительным, разливающимся в крови — она прогнулась в пояснице ему навстречу, потираясь упругими полушариями груди, что всё ещё были скрыты перламутровым шёлком, о его, испещрённую шрамами. — Сорви его с меня… Пожалуйста, — шептала она, словно в бреду, прикусывая нижнюю губу, дрожью отвечая на каждый влажный, дразнящий поцелуй, и хриплый смех отозвался приятной вибрацией во всём теле. Когда ловкие пальцы, ни на мгновение не прекратившие ласкать чувствительную, распалённую прохладным воздухом спальни кожу, стали методично, осторожно и невероятно медленно расстёгивать крючки вечернего платья, Гермиона вновь издала нетерпеливый стон, прильнув к мужу, и почувствовала, как крепкое тело вздрогнуло, пронзённое электрическим импульсом, от случайного прикосновения. — И ещё одно подтверждение Вашей… Несдержанности… — Северус крепко сжал челюсти и медленно выдохнул через нос, когда хрупкая ручка вновь коснулась шерстяной ткани ниже пояса брюк. Ему стоило невероятных усилий закончить свою кропотливую работу, не разодрав ткань на мелкие клочки, и отступить на несколько шагов назад, ближе к постели. Его колени дрожали, словно у неопытного юнца, а воздуха в лёгких отчаянно не хватало, стоило ему увидеть собственную супругу практически обнажённой — даже спустя больше, чем два десятилетия брака, он находил её необыкновенной, и их страсть, необременённая более необходимостью отстраняться друг от друга по первому зову кого-то из детей, разгорелась с новой силой. — Полагаю, — низкие, рычащие нотки в его голосе заставили Гермиону подойти ближе, не сдержав судорожного вздоха, — Никто из нас не склонен сейчас к… Играм. Вновь поцелуй, глубокий, упоительный, в котором тонут громкие стоны, и тонкие пальчики обхватывают ворот рубашки, оттягивая назад, принуждая графа завести руки за спину. Когда с первого раза не получается избавиться от такой мешающей сейчас ткани, он злостно шипит в её припухшие, покрасневшие от бесчисленных поцелуев губы, заставляя Гермиону засмеяться, и за несколько резких движений скидывает белоснежный хлопок на паркет. Пряжка ремня поддаётся много легче, но звенит при падении, разрезая симфонию хриплого дыхания и тихой мольбы о большем, подобно выстрелу, но никто из них не обращает на это никакого внимания. Он поддаётся её толчку и чувствует, как прохладный атлас простыней обжигает разгоряченную кожу, но, откинув голову на взбитые подушки, лишь удовлетворённо хмыкает. — И вновь Вы позволяете себе использовать меня в своих интересах, моя милая? — во взгляде графини пляшут бесенята, и она — совершенно бесстыдно, но до чего же соблазнительно — стонет, принимая глубоко в себя пульсирующую плоть, опускаясь так медленно, что Северус чувствует малейшее сокращение и сипло выдыхает, крепче сжав пальцами бёдра. — Я… Боже, ещё! — граф, повинуясь приказу, едва заметно подаётся вперёд, срывая с её губ очередной страстный возглас, — Я… Буду упиваться Вами, сэр. Северус, не сдержав тихого смешка, замирает всего на мгновение, воспользовавшись её расслабленностью, и, резко толкнувшись, заставляет супругу прижаться к своей груди, в тот же миг заключив её в крепкие объятия. — Я весь вечер позволял Вам большее, моя прекрасная нимфа, — мурлыкнул он, прикусив мочку уха, — Вы же позволите мне… — очередной резкий выпад заставил Гермиону закатить глаза от удовольствия, вцепившись пальцами в его плечи, — В этой спальне… — и вновь толчок, — Взять инициативу в свои руки? — Боже, да! Несколько секунд потребовалось графу на то, чтобы мягко, но настойчиво, чуть отстранив супругу от себя перекатиться на противоположную сторону постели, оказавшись сверху, прижав её к смятым атласным простыням, и, прочертив неровную линию по её скуле кончиком носа, прошептать едва слышно: — В таком случае… Чувствуйте, моя дорогая. Страсть, имевшая место быть в первые минуты их близости, потухла, словно теплящиеся угольки костра, брошенного под проливным дождём, сменившись единственно необходимым, единственно верным и требуемым для продолжения существования — любовью. Она была осязаема, осязаема настолько, что словно окружила сплетённые тела незримыми для постороннего взора нитями, заставляя их, то и дело срываясь на стоны, чувствовать малейшую пульсацию, учащение дыхания, кратчайшее прикосновение к разгорячённой коже. Гермиона, словно желая оказаться ещё ближе к нему, ближе к сосредоточению всей своей жизни, обвила ногами бёдра, принуждая мужа чуть изменить позу. Большие, горячие ладони прижали хрупкий стан крепче к груди, пальцы скользили по влажной спине, срывая приглушённый всхлип с её губ, и в тот миг, когда она откинула голову, закрыв глаза от подступающего блаженства, Северус едва заметно улыбнулся, оставляя нежный поцелуй на выточенных линиях подбородка. — Ангел… — он обладал ей так же, как в их первую ночь, отдавая всего себя, вознося её наверх, заставляя сгорать под лучами светила, чтобы возродиться вновь, в его объятиях, обрести себя заново и никогда, никогда в жизни не отпускать. — Возьми меня… За руку… — тихо шепчет Гермиона и открывает глаза в тот момент, когда шершавая, широкая ладонь, покрытая мелкими шрамами и ожогами, обхватывает её, когда их пальцы сплетаются. Она смотрит в его глаза, и видит в бесконечных, тёмных, как сама ночь, как бездна, омутах своё отражение. Взор его на мгновение затуманивается, движения становятся резкими, неритмичными, и спустя некоторое время граф ещё крепче сжимает её ладонь, пряча лицо в изгибе шеи, и с голодным, звериным рыком достигает светила. — Северус… — она следует за ним, проводя ногтями по его спине, но граф лишь устало улыбается, чуть подёрнув плечами — он не чувствует боли, ведь её руки залечивали самые глубокие раны его души. Он отстраняется спустя несколько минут, чтобы позволить себе полюбоваться лучшим из зрелищ, ему доступных: то, как плавно опадает под простынёй её грудь, как медленно она переводит дыхание, как в глазах цвета дорогого коньяка постепенно угасают искры, сменяясь дымкой остаточного удовольствия. Опершись локтём о подушки, Северус медленно, растягивая каждый миг, прикуривает папиросу, выпуская неплотные колечки дыма под потолок их храма, тихо смеясь от того, как супруга морщит носик. — Простите, моя дорогая… — он глубоко затягивается, качая головой, — Ничего не могу с собой поделать. Они лежат в полутьме молча, вслушиваясь в вой порывов ветра за окном, и граф не сразу обращает внимания на то, как Гермиона, прижавшись к нему боком, мягко поглаживает его по скуле, погруженный в свои мысли. — Северус?.. — Да, дорогая? — моргнув, он тушит папиросу в хрустальной пепельнице и чуть хмурится, заметив беспокойство в её глазах, неочевидное ни для кого, кроме него. — Что будет дальше? На несколько секунд он всё-таки напрягается всем телом и крепко сжимает челюсти, после чего гасит ночник, плотнее укутываясь в простынь и прижимая её ближе к себе. — Спите, любовь моя. Она не рискует задавать вопросы, а он не рискует отвечать. К чему тревожить её сердце режущей по живому, словно острое лезвие, правдой?.. Он сам не до конца понимает, но прежде, чем провалиться в сон, слышит тихую мольбу, обращённую то ли к Богу, то ли к его обличию для неё здесь, на земле: — Не покидай меня.***
15 августа 1940. — Он задерживается, Северус. — Будет с минуты на минуту, — хмуро пробормотал граф, раскладывая документацию на краю стола, — Поверь мне, он не отличается пренебрежением к пунктуальности. В его положении это непозволительно. — Значит, те слухи, что дошли за океан — правда? Юноша проводит большую часть времени в Букингемском дворце? — В те дни, когда не находится в расположении полка или с визитом к Гермионе — да. Пока что… Я не вижу в этом ничего плохого. Они в некотором смысле подходят друг другу, это, пусть и с некоторой обидой, признал Берти. — Берти готов признать всё, что находит хоть мало-мальски полезным, — Северус фыркнул, услышав нотки раздражения в голосе собеседника, — Впрочем, это не совсем моё дело. Ведь так? — Напротив. Мне казалось, что ты способен дать молодому человеку нужный совет, когда тот ему потребуется. — Я… Весьма сдержанно отношусь к своим племянницам, к старшей — в особенности. Берти до сих пор не простил мне того, что я отнял у них детство. Не могу сказать, что я одобряю его выбор, но… Кто я такой, чтобы судить, верно? Несколько минут они просидели в молчании, внимательно прислушиваясь к звукам за окном, в надежде услышать, наконец, топот лошадиных копыт. Северус, устало проведя рукой по бороде, прикрыл глаза, тяжко выдохнув через нос. — Ты уверен, что его стоит посвящать в это? — Разумеется, — медленно проговорил граф, не открывая глаз, — Он — наследник, мой старший сын, с самого рождения воспитывавшийся с осознанием того, что рано или поздно наступит час, когда следует принять долг. И с уверенностью могу сказать, что я ни разу не был в нём разочарован. — Он твоя точная копия, Северус, как внешне, так и внутренне. Представить себе не могу, как Гермиона справляется с вами двумя, но, Бог свидетель, она делает всё, что в её силах. — Papa, Вы просили меня? — дубовая дверь открылась с тихим скрипом, и молодой человек, по пути расстёгивая молнию кителя, взлохматил непокорные тёмные кудри, — Приношу извинения за задержку, я вырвался из Лондона сразу, как получил письмо… Что-то случилось? Он не сразу обратил внимания на излишне скованную позу отца, что, поднявшись из кресла, вцепился пальцами в столешницу, и, переведя взгляд вправо, остановился, тяжело сглотнув. — Ваше королевское Высочество, — Александр выпрямился по стойке смирно, сдержанно кивнув, чем вызвал приступ хриплого смеха у мужчины, что расположился у камина, лениво покручивая в пальцах незажжённую папиросу. — Букингем окончательно затуманил тебе разум, мальчик мой. Ты волен обращаться ко мне так, как привык, отбрось к чёрту эти никому ненужные любезности. К слову сказать, ты порядочно подрос, дорогой… Заключив крестника в крепкие объятия, Эдуард кивком головы указал ему на стул напротив, вынуждая сесть. — У твоего отца есть к тебе разговор. Серьезный. — Что-то случилось? — юноша крепко сжал челюсти и поджал губы, и, когда Северус поднял на него взгляд, то не сдержал тихого вздоха — он действительно был его отражением. — Как отреагировал Лондон? — Его Величество в растерянности, насколько мне известно, премьер-министр наведывается к нему ежедневно… Что касается обстановки в семье, все сдержанны, Елизавета с матерью отправились оценивать ущерб и встречаться с пострадавшими. Все знают, что это повторится, но виду не подают, вероятно… — Слишком боятся, — закончил за крестника Эдуард, чуть нахмурившись, — Так было и тогда, Северус. И все мы знаем, чем это закончилось. — Авиацию подняли по первому требованию, производятся регулярные вылеты, но всем понятно, что «Спитфайры» не могут кружить над Лидсом, Лондоном, Манчестером вечно. — И что это значит, Александр? — откинувшись на спинку кресла, граф вновь провёл пальцами по бороде, усмехнувшись одними уголками губ, когда заметил на лице сына недоумение, — Ну же, мой мальчик? — Это значит, что… И нам придётся… — Да, — мужчина сухо кивнул и, наполнив бокал купажированным виски, пододвинул его ближе к юноше, — Пей. То, что я скажу дальше, может тебе не понравиться. — Я готов выступить, отец, — прорычал Александр, делая большой глоток и морщась от непривычной горечи, — Вы ведь знаете это. — В этом ни он, ни я не сомневаемся, — Эдуард, подойдя к молодому человеку, крепко сжал его плечо, — Дело в другом — куда более личном. В кабинете повисло напряженное молчание. Несколько минут граф, глубоко задумавшись о чём-то своём, смотрел в окно, на покрытые изумрудным одеялом, ещё нетронутые снарядами холмы Кембриджшира, прежде чем, словно решив что-то для себя, протянуть ему скреплённый печатью лист бумаги. — Это завещание, сын. Александр, сжав пальцы на стенках бокала с такой силой, что побелели костяшки, не смог издать и звука, и лишь поднял затравленный, испуганный взгляд на лицо отца, постаревшее, казалось, на десяток лет. — Его копия есть у твоего крёстного. По нему ты становишься полноправным владетелем всех графских земель, в том числе и этого дома. Мои сбережения — личные накопления, заложенные в банк с десяток лет назад — делятся между тобой, матерью, твоими братьями и сестрой в равной степени. До того момента, пока Евгения не станет совершеннолетней, ты и только ты будешь нести ответственность за эту семью. Что касается дальнейшей жизни… Я даю благословление на брак всем своим детям и прошу тебя подвести мою единственную дочь к алтарю, когда она примет решение выйти за достойного мужчину. — Отец… — Все мои личные вещи — книги, письма, награды, что угодно, что сочтут нужным — достанется Вашей матушке. Я очень надеюсь, что она… Что она будет меня помнить. Твой крёстный всё так же будет оставаться для тебя опорой и поддержкой, и лишь Вы посвящены в эту тайну. Настоятельно прошу тебя… Не говорить об этом матери. Не говорить, пока не станет необходимым. Хватка на плече молодого виконта стала крепче, и он сжал кулаки с такой силой, что ногти больно впились в мягкую кожу ладони. Всё для того, чтобы скрыть подступившие слёзы. Он не плакал. Не перед ним.***
19 августа 1940. — Добрый вечер, papa! Добрый вечер, maman! — широко улыбаясь, в столовую комнату вошёл Александр, тут же заключивший в объятия младшую сестру, — Надеюсь, я не опоздал? — Бог мой, мой милый, почему же Вы не предупредили? Эмма, будь добра, накрой на юного виконта, — Гермиона не сдержала мягкой улыбки, наблюдая за тем, как Александр по-отечески треплет шевелюры братьев и сжала ладонь мужа, сидящего по левую руку от неё, — Вы знали, Ваша светлость? Граф, бросив на супругу короткий, нечитаемый взгляд, сухо кивнул, делая большой глоток джина. В те несколько дней, что последовали за началом авианалётов Люфтваффе, он был непривычно тих и холоден, но Гермиона, привыкшая к подобным настроениям, не тревожила его ненужными вопросами — если супруг и желал с ней чем-то поделиться, то делал это самостоятельно, без стороннего принуждения. — Знали и не сказали… И Вы, молодой человек, скрыли свой визит! Я так рада Вас видеть! Кажется, я уже и не помню, когда последний раз мы сидели вот так все вместе — признаюсь, вызовы кого-либо из Вас в ставку начинают утомлять… Вечер прошёл в тихой и спокойной семейной обстановке. Самые младшие из детей уже спустя чуть меньше часа, посетовав на скучную беседу взрослых, удалились наверх, в детскую, крича и топоча по деревянным ступеням лестницы, и, когда в зале не осталось никого, кроме графа, Её светлости и виконта Снейпа, Северус, откашлявшись, поджал губы. — Александр, завтра утром мы направляемся в Боксворт. Проститесь со всеми, с кем считаете нужным, и будьте готовы. Никто из них не обратил внимания на то, как улыбка померкла на женских устах, а в карих глазах промелькнула тень боли и тревоги. — Разумеется, отец. — Что… Что Вы сказали, Ваша светлость? — голос её был тих, и юноша поспешил удалиться, оставляя родителей наедине, — Вы?.. — Прошу меня простить, Гермиона, — граф опустил голову, боясь, не желая смотреть ей в глаза, и тяжело вздохнул, — Мы обязаны. — Почему, Северус? — она до боли сжала его ладонь, вынуждая графа сдавленно зарычать, — Воздушные бои не должны коснуться Вас, Вы ведь… — Я военный, Гермиона. Не имеет значения, как именно ведётся бой, если он ведётся на моей родной земле. Я направляюсь в генеральную ставку, Александр — в расположение под Боксвортом, где расквартирована большая часть наземных частей. Мы будем в относительной близости друг от друга. — Вы… — она не сразу почувствовала, как слёзы предательски стекают по щекам, опадаю хрустальными осколками на подол платья, — Вы обещали мне… — Простите, Гермиона, — сухо произнёс граф и, словно пытаясь сбежать, скрылся в полумраке коридоров поместья. Оставив её одну. Он рискнул подняться в спальню лишь тогда, когда стрелки напольных часов в кабинете показали третий час ночи. Уложив младших детей, что, казалось, ещё не понимали всего происходящего, напоследок разобравшись с документацией — необходимой как для отправки в ставку, так и для того, чтобы имение не простаивало без должного ухода в то время, пока хозяин будет на службе — он, замерев перед дверью, ведущей в святая святых, в нерешительности толкнул ладонью деревянное полотно. Свет ночника показался ему слишком ярким, настолько, что он непроизвольно зажмурился, прикрыв ладонью лицо. — Почему Вы не спите? — тихий шёпот отвлёк графиню от чтения, и она, отложив «Улисса» на прикроватную тумбу, выше подтянула одеяло, стараясь скрыть дрожь во всём теле. — Жду Вас. — Упрямая девочка, — устало улыбнулся граф, покачав головой, и, размяв затёкшие мышцы спины, стал медленно раздеваться, — Вы устали. — Я ждала Вас, — в её голосе звучали металлические нотки, не скрывшие, однако, горечи и страха, и Северус вновь тяжело вздохнул, — Вы ведь… Покидаете меня. — Я буду на островах, в паре часов езды от Вас, моя дорогая. О разлуке, через которую, нам пришлось пройти, нет и речи. — Идите ко мне, Северус. Пожалуйста. Он повиновался и, забравшись под пуховое одеяло, лёг на бок, уложив голову на согнутый локоть, не отводя от неё тёплого, изучающего взгляда. Когда нежная ладонь коснулась его щеки, он потянулся к такой необходимой, жизненно важной сейчас ласке, и мягко поцеловал её тонкое запястье. — Что Вы делаете, милая? Ответа не последовало. Пальчики, пробежав по нежной коже под глазами, вновь скользнули ниже, очерчивая скулу, и коснулись губ, словно стараясь запечатлеть каждую малейшую чёрточку родного лица. Она запоминала. Она страшилась, и именно потому запоминала то, с каким обожанием он смотрит на неё, как медленно вздымается его грудь, как приоткрываются губы после каждой осторожной ласки, и как он, отдавшись ей во власть, растворяется в ней без остатка. Не было места ни для безудержной страсти, ни для слёз, ни для тоски. Лишь попытка впитать его образ. Они уснули, едва первые лучи солнца проникли сквозь оконные рамы в господскую спальню.***
— Обещай, что будешь мне писать, — обняв сына за плечи, Гермиона спрятала лицо на его груди, не сдержав судорожного вздоха. — Каждый день, матушка. Обещаю, — Александр тепло улыбнулся, поглаживая её по распущенным волосам, и отстранился лишь тогда, когда почувствовал ощутимый тычок в бок. — А ещё мне. Расскажешь, как там на фронте, ладно? — Джеймс, широко ухмыляясь, спрятал руки в карманы, — А может, я даже к вам присоединюсь и вот увидишь, я стану даже лучше тебя! — Он хотел сказать, что мы будем скучать, Алекс, — пробормотал Джон, стоящий чуть поодаль, и потупил взгляд, почувствовав, как брат взбил его каштановые кудри, — Эй! — И тебе, и Джеймсу, и Евгении — я напишу всем, обещаю. Не переживайте за меня, я постараюсь вырваться к Вам через несколько недель. — А ты, папочка? Ты приедешь с Александром? — Евгения в нетерпении заёрзала на отцовских руках, заставляя фельдмаршала хрипло рассмеяться. — Я буду занят, принцесса, но тоже постараюсь. Не могу обещать, но… Если я тебе напишу, ты мне ответишь? — Конечно! У меня пока не получается писать так же аккуратно, как у тебя, но я очень постараюсь! — Вот и славно, моя милая, — мягко поцеловав дочь в щёку, Северус опустил её на землю и, сделав несколько шагов, присел на корточки перед младшими сыновьями, — А Вы, молодые люди, надеюсь, не подведёте меня. Сейчас Вы — главная опора Вашей матушки. Постарайтесь сделать так, чтобы она не уставала и чувствовала себя хорошо, ладно? — Да, папа, — ответили мальчишки и, подставив щёки для поцелуя, покраснели до кончиков ушей. — Мы сделаем всё, что в наших силах, — пробормотал Джеймс, едва заметно улыбнувшись, — Можешь в нас не сомневаться. — Вот и славно. А теперь… Дайте мне проститься с Вашей матушкой, хорошо? Напоследок обняв старшего брата, детвора наперегонки бросилась по склону вверх, к дому. Александр, кивнув графине, тактично удалился в сторону припаркованного неподалёку «Роллс-Ройса», и, когда супруги остались наедине друг с другом, Северус сделал несколько нерешительных шагов ей навстречу, взяв за руку. — Когда я вернусь, мы купим дом в Шотландии. Большой, со светлыми залами, на самом берегу океана, — его шёпот обволакивал Гермиону, и, прикрыв глаза, она прижалась к его груди, не обращая внимания на холод орденской планки, — Только Вы и я, моя милая… И никого более, — зарывшись носом в её кудри, Северус оставил мягкий поцелуй на макушке, нежно улыбнувшись, — Вы не успеете досчитать до пяти, как я вернусь. — Раз, два, три, четыре… Пять, — глухо прошептала графиня, сжав пальцами плотную ткань мундира. — Не так быстро, моя милая, — хрипло рассмеялся фельдмаршал, и, наконец, нашёл в себе силы отстраниться, — Ну, идите. Идите. Я терпеть не могу оглядываться. — Северус… — утирая не прошенные слёзы, Гермиона взглянула на него — воителя, вновь отправляющегося в поход — и не сдержала вздоха. — Да? — Я люблю Вас. Граф вновь хрипло рассмеялся и, сократив разделяющее их расстояние, припал жадным, горячим поцелуем к её устам, впитывая её стоны, полные отчаяния, позволяя себе напоследок опьянеть, теряя рассудок. — И я люблю Вас, моя девочка. Идите. Он простоял у подножия холма ещё несколько минут и лишь когда входная дверь закрылась, окинув напоследок имение взглядом, скрылся в салоне автомобиля.***
8 сентября 1940. Ему казалось, что он задыхается. Влажная после проливного дождя земля неприятно скользила под ногами, но он упрямо поднимался наверх, расстёгивая стойку опостылевшего мундира, стараясь как можно скорее вдохнуть полной грудью. Перед глазами плясали тёмные точки, мир кружился вокруг своей оси, но он знал — ещё несколько шагов, и он окажется в безопасном месте. Месте, где его примут. Распахнув входную дверь, он, не раздеваясь, словно в бреду прошёл в гостиную, с силой хватаясь за дверной косяк, чтобы не потерять равновесие. Наконец-то получилось вздохнуть, но ком в горле встал тут же, как он заметил сидящую в кресле мать, на коленях которой, прижавшись щекой к её плечу, разместилась Евгения. — Мой мальчик! — она нежно улыбнулась и поспешила к нему, крепко обнимая, — Почему ты не предупредил? Он не смог вымолвить и слова, и губы его задрожали. — Что-то случилось? Почему ты один, без отца? — Мама… — Всё расскажешь мне за столом, ты весь дрожишь… На улице стоит ужасная погода, неудивительно, что ты вымок до нитки… — Мама… Его больше нет. Весь мир остановился для неё в эту самую секунду. Звон часов, возвестивший её о том, что вечер вступил в свои права, прозвучал набатом, отсчитавшим последние мгновения жизни. Расправив плечи, графиня, будто боясь услышать роковые слова ещё раз, медленно обернулась лицом к сыну, и в его глазах не было ничего, кроме вселенской скорби. — Массированный налёт… Никто не успел ничего предпринять, фрицы целенаправленно бомбили по опорным пунктам, центрам связи и ставкам главного командования. Снаряд попал точно в цель, все успели эвакуироваться, все… Кроме него. Он до последнего помогал раненым, вызволял своих солдат, но сам… Его хотели вытащить, но перекрытия обрушились из-за огня, я… Я не успел, мама. Я не успел… Она не слышала его. Прикусив губу практически до крови, чтобы сдержать болезненный вой, вой животный, полный скорби, она, вцепившись подрагивающими пальцами в перила лестницы, направилась наверх. Ни Александр, ни Евгения, что сжалась в комочек в кресле, тихо плача, не рискнули её остановить. Дверь в спальню поддалась излишне легко. Словно в бреду она, распахнув створки шкафа, касалась пальцами мягкого хлопка нательных рубашек, металась из стороны в сторону, и замерла перед свадебным дагерротипом, висевшем на стене в простой рамке. Страшный сон. Стоит ей открыть глаза, как она вновь окажется в его объятиях. Она не проронила и слезы.***
Земля, укрывшая свежую могилу, грязным пятном выделялась в долине близ истока Темзы, спрятанной туманом. Редкие порывы ветра трепали пожелтевшую листву, плавно опадающую на примятую траву — казалось, сама природа в этот день, чувствуя настроение небольшой группы людей, в молчании стоящих около реки, несла траур. Положив на могильную плиту веточку дикой вишни, женщина, одетая в чёрное, не сдержалась. Впившись в землю пальцами, она припала губами к выбитой надписи, дыша тяжело и судорожно. — Ты обещал… Обещал не покидать меня… — Матушка, — крепкие руки подхватили её, но она с силой вырвалась, содрогаясь всем телом. — Ты обещал, Северус… — Гермиона, — мужчина, опустившись на колени, мягко обнял её за плечи, притягивая к своей груди, но удерживал крепко, укачивая, будто малое дитя, — Пойдёмте, милая. Всё кончено. Пойдёмте. Она послушалась его. Бросив последний взгляд на могилу, графиня, вцепившись пальцами в мужскую ладонь, шла за ним словно дрессированный зверёк, без мыслей, без чувств — всё, что было в ней когда-то, укрыла сырая земля. Лишь громкий, эхом отразившийся звук выстрела артиллерийского орудия заставил её сжаться, прильнув к его плечу, и мужчина мягко погладил её по голове, вздохнув. — Пятьдесят залпов в честь героя нации, рыцаря и главнокомандующего. Они отдают дань уважения, моя милая… — Это его убило, — прошептала Гермиона, зажмурившись, — Прошу Вас, Эдуард… Уведите меня отсюда. Она не прощалась ни с поникшим, постаревшим, казалось, на несколько лет генералом Стивенсом, ни с Её Высочеством, не сдержавшей слёз, ни с детьми, что стали тенью себя прежних, стоящих около последнего пристанища тихо, словно стражи. Лишь когда Эдуард довёл её до порога имения, напоследок крепко обняв и поцеловав в макушку — совсем так, как делал это он недавно — она смогла вздохнуть. — Я прибуду через несколько дней. Джеймс, Евгения и Джон останутся у Марии и Джонатана, Александр… Удалится в Боксворт. Но прошу Вас, Гермиона, если Вы почувствуете, что более не можете… Телеграфируйте мне. Я поклялся защищать Вас. Женщина смогла лишь кивнуть, скрывшись в светлых коридорах особняка. Она прошла в гостиную, и, словно заново изучая обстановку, проводила кончиками пальцев по корешкам подписных изданий, по планам сражений и прочим военным картам, по лакированному покрытию журнального столика, где разместился привычный графин со скотчем. Всё дышало им, и казалось, что он вышел во двор, в задумчивости раскурить папиросу, и вот-вот вернётся… Вернётся к ней. — Раз, два… — прошептала она в тишину, окружившую её, словно кокон, — Три, четыре… Пять. Но дверь не отворилась. Не вошёл он, не раздался глухой стук трости о паркет, не почувствовала она мягкого объятия, нежного прикосновения его губ к своей шее, не услышала хриплого шёпота. Ничего. Он обманул её. И тогда, в тот самый миг, когда колени её подкосились, вынуждая осесть в центре комнаты на мягкий ковёр, она дала волю слезам.***
1952. — Ну что Вы, матушка! — Евгения задорно рассмеялась, — Не переживайте, прошу Вас! Я буду под присмотром, клянусь Вам! — И всё же, я настаиваю на том, чтобы ты писала мне… — Конечно, матушка. Всё будет хорошо, — порывисто обняв графиню, девушка вновь улыбнулась, но, поймав насмешливый взгляд супруга, покраснела. — Джеральд, прошу Вас, берегите мою девочку. — Разумеется, графиня, — молодой человек, как две капли воды похожий на генерала Стивенса, кивнул, расправив плечи, — Обещаю заботиться о ней, как ни о ком другом. Она для меня… Весь мир. Девушка судорожно вздохнула, вновь краснея и, потупив взгляд, сцепила пальцы рук в надежде скрыть волнение — не каждый день приходится покидать родное гнездо. — Ну, довольно, — пробормотала она, — Да где же он? Пообещал быть уже как… Пятнадцать минут назад! — Брось, дорогая, — протянул Джеральд, улыбнувшись, — Сама знаешь, чего стоит ему теперь вырваться из Лондона. — Но ведь это ради меня! Входная дверь отворилась с громким стуком и, не сдержав радостного визга, Евгения бросилась в объятия брата, что, казалось, несколько опешил от подобного тёплого приёма. — Милый, милый братец, как я скучала по тебе! И почему только ты не принял звание короля-консорта? Боже мой, Александр, я… — Здравствуй, Евгения, — широко ухмыльнувшись, герцог Эдинбургский отстранился и, впервые после коронации, встретился взглядом с матерью, — Здравствуйте… Матушка. Ни для кого не укрылось то, как поменялась графиня в тот миг, когда Александр вошёл в просторную гостиную. Казалось, перед молодыми людьми сейчас стояла сама честь, сама гордость и, опустив голову, она присела в аккуратном реверансе перед сыном: — Ваше королевское Высочество, рада видеть Вас в добром здравии. — Оставьте нас, — резкая, почти злая фраза, брошенная Александром через плечо, заставила супружескую чету Стивенсов скрыться во дворе, и, сократив разделяющее их расстояние, мужчина опустился перед графиней на колени, мягко целуя тыльную сторону её ладони, — Матушка… Не смейте! Я не желаю слышать подобное обращение к себе из Ваших уст. — Вы теперь… — тихо произнесла она, не рискнув поднять взгляд, — Супруг царствующей королевы, да сохранит её Господь… — И Ваш сын, — прорычал он, прижавшись лбом к её предплечью, — И это куда важнее. И всегда будет для меня на первом месте. Я — сын фельдмаршала Снейпа, могущественного владетеля Кембриджширского, и благородной леди Снейп. Это — главное. Посмотрите на меня, мама. Её тело пронзила дрожь, и Гермиона поднесла ладонь к губам, чтобы удержать сиплый стон. Он смотрел на неё его глазами. Он был им. В поступках, решениях, помыслах… — Вы, несомненно, сын своего отца, — ласково погладив его по коротко отстриженным кудрям, она, едва сдерживая слёзы, улыбнулась, — Он бы гордился Вами… Идите, помогите Вашей сестре и возвращайтесь к своей семье, мой мальчик. — Вам не будет одиноко, матушка? — улыбнувшись в ответ, он крепче сжал её ладонь, — Вы ведь знаете, что всегда будете желанной гостьей в Букингеме, ведь так? Чарльз очень ждёт Вас… — Конечно, Александр, конечно. Но… Дай мне время свыкнуться с мыслью, что все мои дети покинули отчий дом, — напоследок коснувшись его лба поцелуем, она кивнула в сторону двора, — Иди же, ты ведь знаешь, что происходит, если заставить Евгению ждать, так ведь? Задорный смех был ей ответом и, как только закрылась входная дверь, графиня устало осела в кресло, тяжело выдохнув. Несколько следующих дней прошли в блаженном спокойствии, необременённые ни сбором вещей, ни подготовкой к свадьбе, ни визитом внуков и детей. Джеймс, отбывший на службу на жаркий тропический Барбадос, делился впечатлениями и отсылал в письме фотографии песчаных пляжей и океана, Джон, защищавший кандидатскую диссертацию в Оксфорде, ограничился лишь парой строчек о своём самочувствии и отослал копию своей работы. Всё было спокойно. Но что-то в душе графини теплилось, подобно огоньку, и не давало покоя. Несколько дней она ворочалась в собственной постели, не способная уснуть, и, устав от полуночных бдений, спускалась вниз, в гостиную, глядя на закрытую почти тринадцать лет назад на замок дверь. Сразу после похорон она закрыла его обитель на ключ — израненное сердце не желало, чтобы кто-то прикасался к его вещам, чтобы кто-то нарушал благостную тишину, и, пересилив, она отрезала себя от места, в котором рисковала проводить дни и ночи. И с тех пор не находила в себе сил отворить дубовую дверь. Вплоть до того дня, когда она осталась здесь совсем одна. Замок поддался на удивление легко и, ступая осторожно, словно воришка, что рискует попасться, она прикрыла за собой дверь и включила лампу на его столе. Комната, десятки, сотни раз всплывавшая в её сознании во снах, вновь обрела реальное воплощение, и на секунду ей показалось, что она оказалось в прошлом — аромат сандала, табака и полыни, почти выветрившийся из стен особняка, вновь окружил её, подобно кокону, успокаивая, укачивая в своих объятиях. Здесь всё дышало им, всё было так, как в последний день, проведённый им дома — стопки документации на столе, перечёркнутые табели и характеристики, покрытые острым почерком, бутылка скотча на столе, открытая и выветрившаяся, коробок спичек на углу столешницы, свёрнутая папироса, письма, оставшиеся без ответа, накинутый на спинку кресла китель… Словно завороженная она коснулась пальцами обложки томика Рембо, что занимал почётное место на каминной полке — потрёпанное, перечитанное сотни, тысячи раз издание, подаренное ею на Рождество четырнадцатого года. Открыв запыленные странички, она не сдержала тихого вздоха, и подняла подрагивающими пальцами дагерротип, служивший закладкой — она сама, молодая, обнажённая, полулежащая в ворохе сбитых простыней на фоне окна, из которого виднеется Эйфелева башня… На обратной стороне родным почерком были выведены лишь два слова, вновь вскрывшие раны на её сердце — «моя богиня». — О, Северус… — всхлипнула графиня, прижав ладонь к губам и, отложив книгу на каминную полку, хотела было опуститься в кресло за его столом, как голос, хриплый, но до дрожи во всём теле знакомый, заставил её обернуться. — И всё-таки Вы решились зайти… Мне Вас не хватало, моя милая девочка. Он был ровно таким же, как в их последнюю ночь, и следы преждевременной старости, проступившие на мертвенно бледном лице, исчезли. Схватившись за спинку кресла, Гермиона задрожала всем телом, и тяжело вздохнула. — Вы?.. — Вы ожидали увидеть кого-то другого? — он ухмыльнулся, покачав головой, и прикурил, чуть прищурившись от дыма, — И всё же… Вы выглядите так, словно не рады мне, милая. — Вы ведь… Мерещитесь мне… Правда? — тихо произнесла она, прикусив губу, но мужчина, сидящий в кресле напротив, вновь ухмыльнулся. — Даже если и так… Я скучал, Гермиона, — голос его стал твёрже, а в глазах, в антрацитовых омутах, в которых она исчезала, раз за разом отдаваясь ему на милость, негасимым пламенем горела любовь — единственно верная константа, — Я очень соскучился. В одиноком, холодном, покинутом всеми доме он стал её спасением, её причиной подниматься с постели каждое утро. Она знала, что стоит ей пересечь порог гостиной или его кабинета, как его рослая, крепкая фигура займёт место в кресле у камина, и он готов будет внимательно слушать её, советоваться с ней, поддерживать в те моменты, когда, казалось, становилось слишком тяжело. От детей, что порой навещали её с визитом, не укрылось то, как расцвела их мать, что снова она стала улыбаться, и что следы преждевременной старости и скорби ушли с её лица. С улыбкой наблюдая за тем, как разросшееся семейство занимало места в столовой, он тактично удалялся до вечера, а она, храня его, как самое ценное сокровище, не вовлекала никого в их маленькую тайну. И когда десять лет спустя он, непривычно тихий, не отвечающий на её вопросы, медленно затягивался папиросой, Гермиона постаралась упрятать страх как можно дальше — глупо бояться, ведь он с ней… — Они уже совсем большие… Иногда мне кажется, что всего несколько недель назад Вы укачивали Александра на своих руках, стоя около его первой рождественской ели, а сейчас наш мальчик ведёт старшего сына в школу, — Гермиона незаметно утёрла предательски сбежавшую по щеке слезу, чем вызвала широкую ухмылку мужа. — Хочется верить, что он не разочаруется в выборе дела своей жизни. Александру никогда не хватало усидчивости для того, чтобы заниматься политикой, а путь на службу ему теперь заказан. — Он отслужил своё, Северус, — отрезала графиня, вздрогнув, словно от удара, — Я не хочу вспоминать тот день, когда он прибыл в имение бледный, словно сама смерть, и рассказал, рассказал о… — О том, во что Вы до сих пор отказываетесь верить, — мужчина, медленно поднявшись из кресла, неспешным шагом сократил разделяющее их расстояние и, скрестив руки на груди, с улыбкой следил за эмоциями, мелькающими в глазах Гермионы, — О том, что Вы — вдова, моя милая. Больше двадцати лет. — Не говорите мне этого, — он видел, как дрожат её губы, как тяжело вздымается грудная клетка и скорбь, темная, подобная океану, затапливает её с головой, но не мог сделать ничего, — Не говорите, пожалуйста. — Но Вы сами прекрасно осознаёте, что все происходящее — оно лишь здесь, — хрипло прошептал он, коснувшись кончиками пальцев ее виска, — В Вашей голове. — Не покидайте меня, Ваша светлость, — она не ощутила тепла его тела, но прикрыла глаза, стараясь почувствовать невесомое прикосновение. — Совсем скоро мы встретимся, моя милая. Совсем скоро. На секунду ей показалось, что дуновение ветерка, что прорвался сквозь тюлевые занавески, принесло с собой аромат сандала. Когда она открыла глаза, гостиная была пуста.***
Солнечные лучи, пробившиеся сквозь стекло, преломляясь, сбегали вниз по стене и коснулись атласных простыней. Ещё через несколько мгновений они, словно соревнуясь между собой, запутались в пышных каштановых кудрях, вынуждая женщину сдавленно застонать и, нехотя потянувшись, проснуться. Когда дымка, которой был укутан её взор, спала, она удивлённо вздохнула — стены, в которых ей довелось встретить утро, были знакомы, но ведь… Она откинула одеяло и, босая, прошла к окну, отодвинув тяжелые бордовые портьеры — внизу, на расстоянии семи этажей под ней, кипела жизнь, торопились извозчики, что развозили полупьяную богему по домам после весёлой ночи, редкие автомобилисты громко ругались, стоило конному экипажу перекрыть им дорогу, мальчишка, раздающий газеты, срывался на бег, стараясь поспеть за выряженными во фраки дипломатами, и лишь железный гигант, инженерное чудо, что по ночам мерцало, словно путеводная звезда, казалось недвижимым. Опасаясь, что это лишь сон, подаренный воспалённым сознанием, она подошла к огромному зеркалу, висевшему напротив постели в богато украшенной барочной раме. Из отражения на неё смотрела молодая девушка: молочная кожа, покрасневшая в некоторых местах, не оставляла места для сомнений в том, что происходило под покровом ночи, буйные, каштановые кудри, в которых ещё не было и следа седины, мягко спадали на плечи, прикрывая упругие полушария груди… Она была собой, но словно… Словно почти на сорок лет моложе, совсем как… Мужчина, лениво прислонившийся плечом к дверному косяку, провёл ладонью по гладковыбритому подбородку и не сдержал шумного вздоха — она всегда поражала его своей красотой, и в те редкие моменты, когда ему доводилось видеть её полностью обнаженной, он сходил с ума. — Доброе утро, моя милая девочка. С возвращением. Силуэт в отражении медленно приближался, но Гермиона не могла пошевелиться, наблюдая за каждым его движением: голый торс, покрытый бороздами шрамов, тёмные, как смоль, волосы с лёгкой проседью на висках, аккуратные бакенбарды и непозволительная роскошь — любовная метка на крепкой шее, та, что он прятал под тканью кителей и мундиров. Сильные руки легли на её талию, привлекая ближе к крепкой груди и, откинув голову на его плечо, она искренне и нежно улыбнулась, зарывшись пальцами в отросшие локоны на макушке, позволяя ему скользить губами по нежной коже и наслаждаться дрожью, пронзающей её, подобно электрическому разряду. Париж всегда казался им раем.
