Ручеёк

Всем хорош паренек Ратибор, отца и мать слушается, старших уважает, волхвам особый почет оказывает. Будущая опора родителями растет, во всем правильный пример перенимая. На его фоне Кунава — чертенок бойкий, словно бес вселился в нее при рождении. Старше она Ратибора, но не перестают ее родные всякий раз мальчонку в пример ей ставить, ведь с самого детства проявляет она себя как сущее неблагодарное отродье, ведет себя так, словно лучше других. Фыркает она по привычке да своими делами занимается: пытается у волхвов посохи и другие предметы прикарманивать, словно пытаясь освоить колдовство. Ведуньи ей не заинтересовались, наотрез отказавшись брать в ученицы. Страдала Кунава, но злобу свою выражала подлыми делами, заставляя страдать других. Зла «дремлющая» не по той причине, что родилась такой. А по той самой, что знает она свое имя настоящее и целая другая жизнь у нее перед глазами, далекая, но в тоже время та, которой еще не суждено случиться. В памяти навсегда засели те моменты, когда она была поругана и унижена. То был день ее смерти. Когда проклятущий Князь Владимир пытался нанести ей смертельную рану в доме Бояна, схватилась она по глупости за дубовое дерево, являвшееся воплощением Рода. Появился страшный столб света, так что весь дух из нее выбило в тот миг, а после возникли перед ней силуэты статные, зло на нее глядящие. Потеряла дар речи она, поняв, кого видит перед собой. — А что ж ты, Кривжа, и взаправду мне при жизни служила? — спросил ее один из них. Она поняла, что смотрит на нее никто иной как Перун. Тот, чьих молний она боялась, тот, от чьего грома бежала сломя голову. Не верила она ни во что кроме бессмысленного колдовства все это время, не задумываясь, откуда оно берется. Суров Перун, тяжелым взглядом одарив Кривжу, говорит еще, оборачиваясь на другой силуэт: — А ты, Велес? Как думаешь, тебя ли она призывала, когда творила свои дела? Молчала Кривжа, ужас истинный испытывая. Нет такого посоха, который мог бы ей даровать силу, чтобы попирать богов. Слово в этот миг взяла берегиня, спокойно Кривжу рассматривая в отличие ото всех: — Не получишь ты ни власти, ни закона, как ты просила у учителя своего, твоей же рукой убитого. Ты не извлекла ни одного урока, когда бродила по земле, потому вновь на нее отправишься. Но время это будет другое… Что это за время поняла Кривжа, когда глаза вновь открыла. Вокруг словно ничего не случилось. Осмотрев себя, лишь поняла одно — что молода и нет на ней тех жутких уродств, которым ее посох взятый силой наслал. В кругу людей, что она оказалась, ее уже знали и воспринимали как само собой разумеющееся неразумное дитя. Сразу ее за руку какая-то девушка схватила и в глаза ей взглянула. Уже тогда дыхание Кривжи перехватило, как она решила потом, от неожиданности. — Кунава, ты, вижу, опять смурная. Пошли на речку, — тепло предложила незнакомка. И именно в этот миг в голове у Кривжи проскользнула молнией вся ее жизнь среди тех, кого в Византии всегда называли антами. Одновременно и ужас, и трепет проскользнули в ее разуме. Гадкая ухмылка растянула ее губы, но незнакомку, в следующий момент назвавшуюся Златой, это ничуть не смутило. Как она вспомнила, они с детства были подругами. Кунава всегда пользовалась ее добротой и восторженным взглядом, подставляя за свои поступки. В памяти мигом всплывали наивные комментарии Златы: «Вроде говорю с тобой, а такое ощущение, что с кем-то другим. Мудрым, ужасным, старым. Это странно». Пытавшаяся убить царственных братьев злым колдовством, радовалась этой находке. «Люблю я тебя, Кунава. Не знаю за что, но люблю», — довольно часто говорила ей девушка, чтобы можно было понять ясно, не врала. Просто на это не способна. Уже на речке всматривается Кунава в ладную фигуру Златы и мысли у нее как языки огня отравляют чадом самообладание. Но спешить в тех или иных вопросах Кривжа не привыкла. Вечером же ее мучит очередной приступ беспомощности, ведь родственники делают все что угодно, чтобы она никогда не дотянулась до того, что ей необходимо. Отец строг, мать всегда настороже, дядьки и тетки держат ухо в остро. Злится вдвойне Кривжа, что обрубили ей любые попытки заиметь величие и что ее повседневное поведение вызывает у каждого чуть ли не смех. — Тебе не об этом думать надо, другое тебя волновать должно, — слышит она громогласный голос и сгибается пополам от его проникновенности, вновь испытывая ужас, ведь знает, чей он… Когда говорят о хазарах, поджигающих целые деревни, Злата все чаще навещает ее, проверяет, как же там чувствует себя ее любимая подруга. Кривжа же в тайне радуется, что, может быть, каким-нибудь колдовством, в суматохе обнаруженным, удастся ей возвыситься в этой эпохе. Скрывает она это, неумело. Смотрит на нее Злата нежно и говорит: «Тебе, наверное, интересно, как же там бои идут». Хмыкает в ответ Кривжа неопределенное: «Есть у меня интерес особый». Улыбается Злата и за руку ее вновь берет. Молодое, горячее, никем не тронутое тело. — Стыд твою павшую душу никогда не возьмет, — слышит она вновь голос грозный. Ужас собирается змеей у сердца. Злата же не находит ничего другого, как обнять Кунаву, заставляя ту чувствовать растерянность… Радость, темная радость засела в мыслях Кривжи, когда сообщают, что с десяток сотников направляется в последнюю битву. Знает она, что мало кто вернется живым. Слышит она гром голосов в своей голове, один другого злее, но не сдается, потому что чует кровь, чует жертвы. И это не может не радовать ее. Она чувствует, как жизнь испаряется из каждого ратника, что пошел сражаться так, словно сама наносит удар. Приходит в себя она где-то на день третий, когда под боком нет Златы. «Без этой дурочки скучно», — легкомысленно решает она, решая сама к ней направиться и ради какого-нибудь дела позвать к себе. К воротам подходя, чует она запах смерти. Впервые ее это настораживает. — А, вот и ты, Кунава, — подавленно произносит Злата на пороге дома, почти ничего не различая перед собой. Во всей ее фигуре слабость, которая заразительна в своем ужасе. Замирает Кривжа на месте, с удивлением всегда веселую подругу рассматривая. Не было на ее памяти такого. Как радостно ей было горе всех, кто в трауре сегодня, так и неприятно было видеть то, что перед ней сейчас. Дрожит что-то в душе Кривжи, когда видит она залитое слезами лицо своей подруги Златы. Растрепались ее косы цвета белого золота, побледнело лицо чистое, синяки под глазами выделяя особо. Нет в ней никаких особенностей, умений или полезности, но боль ее понятна злому сердцу — не стало дядьки ее, отца заменившего, как и многих в битве с хазарами. Понимает Кривжа это, ведь видит волхва о чем-то с матерью ее беседующего. «И никто не знает, будем ли живы мы, когда они вновь придут», — дрожит Кривжа. — Все еще желаешь своих же соотечественников под ножи и копья пускать? Так? — слышится ей голос суровый откуда-то с неба и, будто бы снова суд страшный над ней свершается, видит она где-то в отдалении фигуру грозную. Знает Кривжа, что одна это слышит и видит. Вздрагивает она, черное сердце наполняется светом. Нестерпима боль напротив нее стоящей. Злата же не выдерживает, вновь всхлипывает, руками лицо закрывает и шепчет что-то неразборчивое. «Нет», — ломая грудь, проносится мысль в голове Кривжи, отказывается она в этот миг ото всего, чтобы ей дорого так долго. В следующий момент делает она шаг навстречу Злате и заключает ее в крепкие объятия, желая именно согреть. Не сопротивляется девушка, с готовностью принимая этот порыв, даже не удивляясь. Думает она, что даже сварливые и грубые перед общей бедой становятся другими, хотя она всегда думала, что Кунава просто скромница и ото всех своим нравом суровым защищается. Не знает она того, что в этот миг наконец-то из омута заблуждений и зла черного на свет появился человек. На похоронах, где собрался все и стар, и млад, держа за руку Злату, точнее держа ее так, чтоб она не упала, вспоминает Кунава слова той песни, что пела Ратибору его мать Анея, которую слышала от окон по вечерам: «Как озера Русь-река наша спит… Спи и ты мой ручеек». Кунава решает, что Кривжа засыпал в ней все это время, часто сопротивляясь. С павшими ратниками пусть же уснет навсегда.