Кто согреет зоркие окна?

Денис знает, что молиться бесполезно. Дело не в том, что его не услышат; просто это не его путь и не его поединок. Лето прокрадывается, несмотря на холодные ночи, и всему нужно время, чтобы созреть. Лес становится голоднее — весна отцвела, сбросила с него морозную оцепенелость, и силы теперь нужны не только для того, чтобы растрясти со сна свои кости. На четырех ногах — да и на двух тоже — он отдает лесу много сил, много душ, не выпускает никого. В этом нет зла. Он ничего не чувствует, когда загоняет лисицу или человека, кроме острого фокуса охоты. Но когда в лесу наступает тишина, он молится. Только как человек — чтобы не забыть, как быть человеком; когда-то это слова, похожие на предсмертный бред, когда-то — исступленные движения в сырой земле. Денис плавится и гнется, как молодая осина, когда у него не находится слов. Он продолжает её звать. Она всё слышит, и обязательно придет. Он никак не приблизит её возвращения. Когда боль выкручивает его суставы, и невидимая тяжесть заставляет пропахивать лицом черную, влажную землю, когда он вытягивается струной и вьет из себя тончайшую проволоку — он может быть почти един с Ней. Есть песня, неслышимая вибрация во всем живом, и он, мертвый — вторит ей. И так Денис может продержаться, чтобы не забыться в шкуре зверя вовсе. Есть еще кое-что, что держит его душу. Когда зелень сбрасывает нежность и пыль, и лес нагревается от солнца так, что трещит, во время одной из молитв его видит Максим. Денис знает, что тот его звал — но не откликнулся, не хотел. Максим видит его на коленях, выгнувшимся дугой так, что стук сердца слышен земле, и обнаженным. Он даже не возбужден и Максим не пытается его взять. Но когда его подхватывают на руки и уносят, куда-то, куда-то, чтоб только идти, Денис может расслышать — у Максима своя песня. Как у всего живого. Он вторит ей, извиваясь в его руках. Денис может чувствовать вкус чужого дыхания на своих губах, впервые чувствовать. Тогда-то он и подумал глупое — может быть, это и есть любовь. Что-то сильнее смерти. Такую глупость мог подумать только человек, и Денис бережет её искру под сердцем, чтобы то не очерствело окончательно.

***

С рассветом самого длинного дня в году раздается грохот. Если прислушаться, а все, кто в их поселке живет, слушать умеют, можно понять, что за далекими раскатами отчетливо слышны тихие вздохи. Храм разваливается, трескаются камни на жаре, раскалываются и падают вниз, и как касаются земли, всё, что умеет слушать, замирает на месте.

***

**** К Денису она приходит первым — а он уже ждал. Вышла, юная и чистая, из леса, перепрыгнула блестящие в рассветном солнце рельсы и легко вскарабкалась по склону к нему, сидящему у горки камней. — Родная, — говорит он, и чувствует, как улыбка нежно стирает с его лица оскал, — Сонечка. Дождался тебя. Она в свете зари вся такая воздушная и легкая, только белее снега — не бывают солнечные девушки такими. Денис не обманывается светом. Тьма услышала и пришла за ним. — Волчок, ты еще побегай, — ласково говорит она, трепля его за челку, — не время твоё еще. Немного подожди. — Сонечка, дорогая, я не могу больше, — он падает ей в босые ноги, — не могу. Терпел, как мог, а как тебя увидел — задышал снова и понял, как же устал. Сонечка, милая, прошу, ты же пришла покой дать, — он заглядывает ей в лицо и видит улыбку матери, но не его, — отпусти меня. Она садится с ним рядом, как с маленьким ребенком — обнимает, прячет в своих обьятиях дурную голову. Лето вокруг них пахнет росой, раскалившимся сосняком и сладким духом болот; Денис дышит полной грудью, часто-часто. В её руках не так больно, но голова тяжелая, как свинец. Хочется улечься на два метра вглубь, где ему и место, чтобы земля холодила плечи, а сердце успокоилось своей тишиной. Только там, под сердцем, искра. — Чего ты хочешь? — спрашивает Соня, но Денис знает, что это не её имя. Пожалуйста, — горячо выдыхает он, — пожалуйста, дай мне умереть. Денис плачет в её прохладные ладони. Вдруг — они исчезают. Дождись заката, — звучит голос из-за сосен, — и его. И в его голове, как рык, крик, собачий лай — «К озеру!» Он бежит, сдирая лапы о корни, но ему не больно. Ветки хлещут, выдирают из него клочки шерсти, когти застревают в земле, но Денису легко, так легко.

***

Алябьев пытается сбить её машиной. — Стерва ты, откуда выползла, — он хлопает дверью черной машины со злостью, выскакивает, перехватив ружье, — разгадала, как выбраться, сука! Так я тебя еще дальше упеку, чтоб неповадно… Но под колесами не лежит никого, нет белого тела в тонкой сорочке, и вмятины нет на капоте. Она касается его плеча сзади, мягко, будто и не хочет пугать. — Тебя зачем сюда посадили, Хозяин? — спрашивает Она. Он не запоминал того имени, это не было важно. Пришла совсем другая. — Какой наказ дали? Виталий пытался просто сбежать, как услышал, что всё рушится. Может, так бы получилось улизнуть самому, больше не кормить чудовище — а оно само пришло. — Мясо портил и им топь кормил, а надо было душам дать в темноту заглянуть, — её лицо как будто бы не несет ни тени упрека, — даже самых чистых замарал, только чтобы тебе проще было. — Да ты за кого вступаешься? — он строит из себя дурачка, а колени-то трясутся. Не от марева воздух вокруг плывет. — Этот, дружок твой, продал всех за подачку — что с таким делать? За ручку в белом-чистом выводить, за какие заслуги? Вдруг он оказывается снова за рулем — а она сидит рядом, на пассажирском, руку ему на плечо положив, и все еще смотрит… почти что ласково. — Неправильно это, — тихо говорит она, — что тебя Хозяином посадили, ты не понимаешь, зачем ты здесь. Человек из своего племени, что тебе еще знать, как не ломать слабого и обвинять его в том, что он недостаточно силен. Думаешь, за это надо наказывать. У Виталия по спине течёт пот. В машине так душно, и так оглушительно стрекочут цикады, прямо у него в ушах — и на солнце железо раскаляется, как печка. — Ему же было так больно. А ты сделал еще хуже, совсем в животное превратил, — качает она головой, — никому шанса не дал, сразу жрал. Зачем ты тогда здесь? Их снаружи так же сразу сжирают. Во всем винят. Как будто его голову обжимают раскаленным металлом, когда она кладет ладони ему на виски — и дышать нечем, и есть только её холодные, серые глаза. — Но это не твоя вина. Ты никогда не умел беречь, только владеть. Думаешь, накажу тебя? — она гладит его пальцем по лбу, — Нет. Научу тебя напоследок. Лопается жаркий пузырь летнего марева, и Виталий может, наконец, вдохнуть. Рядом сидит она, смотрит в окно, а вдоль дороги качается еще зеленый и тугой иван-чай. — Поехали, — говорит она, подперев лицо рукой, — нам еще стольких увидеть нужно.

***

В храме в крошку растрескиваются все подземные переходы, и столб белой пыли повисает над землей.

***

Арина с самого утра завелась. Подлетела с кровати с рассветом, толкнув локтем, наорала на его «доброе утро» благим матом — Максим больше не трогал. Сам чувствовал, почему земля гудит. Пока Арина кружила по дому, что-то жгла, ругалась, он спокойно встал, никуда не торопясь; странно было — в этом доме чувствовать себя выспавшимся. Налил себе кофе и смотрел, как солнце греет высокую траву, путается лучиками в крапиве. Кофе пах вкусно, чем-то даже шоколадным, хотя в доме ничего, кроме дешевого растворимого, не водилось. Шуршит гравий на дорожке, и Максим выходит встречать гостью. А воздух уже напоен летом; в сухом жаре даже крапива и ковыль ароматные — то ли дело цветы, прорезающиеся через их заросший двор. Дышится полно, как будто бы раньше полные легкие воды были, а сейчас — на поверхность поднялся. Из машины выпрыгивает Соня. Алябьев, уставившись невидящим взглядом перед собой, остается в машине. Увидев светлые глаза, Максим понимает — не она. Не успел попрощаться, и спросить ничего не успел. Но и той, что пришла, он тоже рад. Пусть и в руке у неё серп. — Ну здравствуй, — улыбается он Соне, — заждались тебя, честно говоря, а все равно и на стол нечего поставить. — Воды дай напиться с дороги, и уже хорошо, — она проходит в дом, не дожидаясь приглашения, — Арина! А Аринка мечется по комнате, как загнанная маленькая кошка — гляди и бросится, выставив когти. — Всё, Арина, заканчивай. Не любит он тебя, не сработало твое колдовство, — окликивает она её почти в спину, — только сердце заморочила. Она становится похожей на совсем маленькую девочку. Или старушку. Волосы, со сна растрепанные, взвиваются, когда она топает ногой и рычит. Прямо по-звериному, яростно. Но вместо драки — скрывается в спальне, хлопнув дверью. Слышно, как она крушит мебель и истошно, зычно орет, будто бы её на части разделывают. Соня садится за стол у окна и наливает себе воды из графина. Смотрит на него цепким взглядом — и как будто на сердце Максима разжались холодные руки. И его собственные — тоже; будто бы он свое сердце от чего-то спрятал в ладонях, а чужие холодные пальцы сплелись вокруг в стальную клетку и никого не впускали. Но в нем так много любви. Так он чувствует лето — как теплоту на своей коже и легкость в ногах, как будто можешь не то, что обойти весь свет, протанцевать его в паре с кем-то. В нем так много любви, что ему очень, очень больно — Максим сгибается напополам, держась за грудь. С каждым ударом его разрывает на части и собирает вновь. Как он мог — лишать себя и его этого, из-за глупости какой-то, спеси и гонора; как и зачем было лишать себя жизни, настоящей. — Посиди, подыши, — говорит ему Соня, и Максим падает на табуретку, — скоро пройдет. За стеной продолжается грохот и вой. — Дождались, Максим, всё, — она отпивает воды, — закончилось. — Как это? — хрипит он, все еще согнувшись, — Он… молился… услышала его-таки? — Да ну что ты, Денис-то как нам все мог помочь, — отмахивается Соня каким-то очень взрослым жестом, как у старшей тётки, — но он молодец. Нет, это Алябьев сам себе вторую могилу много лет рыл, на меня напоролся, вот и заслужил. Солнце сядет, и больше ничего не будет. Никого. — Эт неправильно, — Максим пытается выпрямиться, опираясь на стол, — раз ты пришла, верни тех, кто не заслужил всего этого. Мы сгорим за всё, а Эля… ребята наши, мертвые… Я ж не хотел этого всего. Он кашляет. В глотке саднит, как от соленой воды. Арина продолжает крушить дом. — Сейчас ты пришла, и как… ну, как с шеи петлю сняла. Ошейник какой-то. Я бы Алябьева нахуй послал с его приказами, — он часто моргает, — руки бы ни на кого не поднял. Ты же его победила, так? Соня прыскает в стакан с водой, закашливается и утирает мокрый нос рукой, посмеиваясь. — А он что, враг мне был что ли? Противник? — она всё равно грустнеет, — Нет, Макс. Мертвые — на вашей совести. Не только, конечно. Элю… И Катю… — её глаза на секунду почти становятся человеческими, — нет, не вернуть тех, кто уже обрел покой. Вам еще помогу. Вдруг Максим понимает — тишина повисла. Ни крика, ни тихого плача не слышно. Приоткрывается дверь, и из-за неё выглядывает девичье лицо. — Ариш, ты маму уложи спать, — ласково говорит Соня, — и вещи собирай, мы поедем скоро. Девчонка с испуганным видом кивает, озирается, будто в первый раз собственный дом видит — и собственные руки с ногами — и ускользает. — Ты что, убьёшь её? — неверяще спрашивает Максим. Соня смотрит куда-то в окно, щурится от солнечных лучей. — А кто тут не мертвый, — тихо отвечает она, — все заслужили отдых от своих трудов. Даром, что зря трудились. — Я Дениса заберу, — горячечно занимается Максим, — он выздоровел, ему еще жить да жить. Выздоровел же? Голова у него вообще так больше не болела, я бы знал. Он все свои грехи уже отмолил, даром, что конченый мудак. Отпусти его. Меня оставь, я за Ариной присмотрю, а его дай вывезти. — Да я б и не удержала, знаешь, — говорит Соня, не меняясь в лица, — но он тоже покоя попросил. Максим срывается с места быстрее, чем успевает осознать, потому что в его груди снова разрывается снаряд. — До заката, — Соня останавливает его жестом, — найдешь его еще. И решишь.

***

Когда разбивается колокол, на минуту всё затихает. И снова воздух наполняется каменной крошкой.

***

Он рыщет по лесу очень суматошно — солнце и не думает приближаться к зениту, а Максиму уже страшно. Уже мало. Находит следы по клокам шерсти. Не шубы его, а настоящей, жесткой шерсти, зацепившейся за кору и ветки. Где-то с кровью. Пахнет металлом, как от живого. Денис спит на берегу озера, весь мокрый, с прилипшими на лоб прядями, греется в луже яркого солнца на зеленом мху. Чуткий был зверь, а сейчас, как Максим подходит — не просыпается, пока его не гладят по плечу. Медленно распахиваются ореховые — человеческие — глаза. — Максим, — хриплый голос со сна, как бальзам на душу, — и ты здесь. Денис потягивается, как кот, ничуть не стесняясь своей наготы. — Окунись, — лениво машет он в сторону озера, — вода хорошая такая. — Не хочу, — Максим ложится с ним рядом, — время еще терять. Денис цепляет пальцами пуговицы на его рубашке. — Окунись, — настойчиво тянет он, — надо. На секунду Максим видит — другое, худое лицо, окутанное трубками; отекшие ореховые глаза и бритая голова. Солнечного света там нет, только неестественный белый. Слышит хрип и невысказанную мольбу. Моргает — и пропадает мираж. Рядом лежит, подложив голову под руку, Денис, ласковый и теплый, и хитро щурится. Максим слушается. Только вода не очень оказывается на его вкус — холодная, так, что легкий ветерок надо озером пробирает до костей. Холодно и морозит. Максим пальцами водит по гусиной коже и не торопится вылезать. Выходит, кудрями брызгает на Дениса и тот смеется, пинает его ногой — больно. От души саданул. Хорошо. У него вид всё равно такой, будто он ждал Максима до поздней ночи, чтобы вместе уснуть — никогда у них такого в жизни не было, откуда Максиму знать, как это выглядит. И не будет. Будет сегодня. Сегодня и солнце, и ароматные сосны, и певчие птицы — для них. — Ты меня любишь? — спрашивает Максим так легко, как никогда в жизни не было. В груди больше не болит — там так топко, что никакой боли на поверхность не выбраться. — Нет, — качает головой Денис, — или да. Может, люблю, знаешь — он садится, перехватив себя за колени, — может, я тебя тогда уже любил. Просто чувствовать мог только боль. Может быть, я к тебе чувствовал что-то такое же сильное, и поэтому так сильно бесился. Перепутал. Максим никогда не видел в нем такой легкости. Оказывается, когда Дениса ничего не пожирает изнутри, он может и сам светить. — Но я тебя всегда хотел, — Денис пожимает плечами, — наверное, я так люблю. Телом. — Заискрило, да, Дениска, и коротнуло, — усмехается Максим, — мало того, что мы мудаки, так еще и дураки. Денис кидается в него шишкой. — Вот чё ты, — привычно лениво тянет он, — мандишь. Такой хороший момент. Мог бы сказать, что любишь, а не гнать начинать. — Так я люблю, — спокойно парирует Максим, — это я, кстати, два часа назад понял. А раньше нечем было. Ни головы, ни сердца на месте, только душа, едва теплая, стремилась куда-то, к кому-то родному. — Ты такой колючий был, а смотрел иногда так — ну в руки просился. И кусался тут же. Животное, — Денис хрипло хохочет, — Бесить начал раньше, чем я понял, чё мне так обидно, что ты не ручной. Они молчат немного, и Максим, откинувшись на мох, любуется белой спиной. Денис всё равно немного не человек — будто не родился, а расцвел здесь, как ветреница, тонкий и фарфоровый. — Не успели же ничего, — мягко начинает Максим и тянется пальцами к нему, — Денис. А теперь время будет. Она нас отпустит. Дурь из нас всю выбила, тебя вылечила. Можем вместе настоящую жизнь прожить. Денис разворачивается профилем, и снова, Максим видит — нечистые бинты, кровоподтеки, и змеящийся по рукам пластик. Запах спертый. Гортанный хрип. — Всё, Макс, я — всё, — отворачивается он обратно, сверкнув глазами, — нет никакого времени. Меня уже съели, и изнутри, и снаружи, и здесь я только подгнивал потихоньку. Я ж не выдержу больше ни с кем бороться, — прорезается на секунду титовская борзость, — да мне и не за что. У меня не дело жизни, а хуйня оказалась. Я ради этой хуйни себя всего и других тоже — положил. А больше ничего и не захочу. Не могу хотеть. Тебя хочу, — он снова сверкает на него глазами, — чтоб ты рядом побыл. Я в тебе вообще нихуя не понял, может, разберусь хоть под конец. Максим цепляет его на бедро и укладывает на себя. Мокрые волосы липнут к груди, но сам Денис — теплый, мягкий, будто куда-то пропали все его острые углы. — С собой же не тащу, — бормочет Денис, — езжай с каргой куда-нибудь, где тепло. Живи долго. А тепло-то ему здесь. Перехватив Дениса за запястье, Максим кладет его себе на грудь, куда-то в районе левых ребер. — Чувствуешь? — Денис кивает, щекоча его волосами, — Вот мне кажется, что если я уйду, то оно по-настоящему разорвется. — Инфаркт у тебя, наверное, — хмыкает Денис, — не уходи тогда. Глядя на безупречно синее небо, Максим думает, что так ничего и не понял, как так всё же вышло; не понял, почему надеялся, откуда знал, что однажды этот бесконечный кошмар закончится — и что день солнца будет стоить этой страшной зимы. У солнца еще выдался для них долгий век, пока закат не окрасил воду в кровавый; а луна уже белила кости. Так сплелись, не разберешь — где чьи.