Дай ему уйти

Минги в очередной раз закидывает в себя таблетки — мертвые вокруг него затихают, силуэты ночных кошмаров сменяются на до боли привычные стены родного общежития — какое счастье, что никто из мемберов не захотел с ним делить комнату. Он ведь точно сдохнет однажды, и причин, помимо естественной и неизбежной (как это ни прискорбно) старости, может быть несколько. Первая, конечно же, банальный передоз. Это совсем не кажется Сону страшным; клинические смерти так плавно и решительно пришли в его жизнь, что стало нормой несколько раз видеть себя в рядах «любимых» мертвецов. Даже временами весело. Его всегда успевают спасти, где бы он ни валялся — в скорой у него теперь чертова куча знакомых, которые знают каждый притон и угол в подворотне, каждый центр реабилитации, куда Минги вполне благополучно можно отправить, и поэтому умиреть от лишней дозы для него слишком просто. Скука. Тогда есть второй вариант — умереть от приставучих, вездесущих и никогда не затыкающихся трупов. А вот это вот и вправду страшно и неприятно, потому что, несмотря на свою способность, Минги их до усрачки боится с самого детства, и на данный момент этот страх останется единственным в его обдолбанной жизни. И ведь знал же, что пойти с Уёном на кладбище в Хэллоуин — идея от слова «хуже, чем пиздец чистый». Мертвые противные, не все конечно, но большинство. Они тянут к парню свои костлявые, зеленые от отсутствия крови и искалеченные руки, пытаются схватить и удержать Минги в их мире как можно дольше. А он сопротивляется и глотает что-то априори смертельно опасное для хрупкого организма и, счастливый не своим счастьем, освобождается от их хватки. Так всегда было. Так есть и сейчас. Шум в голове медленно и неприятно затихает, а значит кайф скоро окажет побочное действие. Ему надоело бороться со своим страхом. Но умирать Минги все-таки не хочет. Не сегодня точно. Он морщится, вытягивает руки перед собой и с тяжкими усилиями поднимается с кровати. На самом деле чувствует он себя ничуть не хуже, чем вчера, чем позавчера, чем неделю или месяц назад — привычно так и хочется то ли всех вокруг любить, либо же… — Думаю, тебе все-таки пора завязывать с этим. — Ой заткнись, прошу, заебал уже! … Либо ненавидеть. Сон считает себя довольно уравновешенным и неконфликтным человеком, но иногда (точнее, большую часть времени) он готов выплеснуть всю душевную желчь на одного-единственного человека. Нет, не человека. Сан ведь умер. — Не самый лучший вариант, потому что тебе не с кем разговаривать, кроме меня. — Это моя проблема, что из всех людей на Земле меня готов выслушивать только чертов призрак моего партнера по бизнесу. — А, так мы только «партнёры по бизнесу»? Ага, ясно. Я все понял. Сон усмехается гнусно, но одновременно и настолько вымученно, что начинает щипать глаза и болеть где-то внутри. Наверное, там у него остался обрубок сердца. Он знает, насколько жалок теперь, когда все перестали доверять ему работу, вещи и чувства. Он потерял расположение самых дорогих ему людей — его второй семьи, что научила его верить. Во что угодно, кроме самого себя. Минги слаб и жалок, потому что его сила его пугает, он не может с ней справиться. И он совсем не знает, как ей пользоваться. Он злится на себя, всегда — только на себя. — И что с того? Тебя мне не вернуть, как и наши отношения, ты ни обнять, ни ударить меня не можешь, потому что ты чертово очерченное сакральное пространство, Сан! Алло, приемная твоей тупой башки, пойми меня наконец, я не могу… Ох, черт, прости. Прости, мне так хуево… Чхве только поднимает бровь и спрыгивает с комода, на котором чаще всего в такие моменты сидел, и садится на корточки перед Минги, кладя прозрачные руки ему на колени. Ладони прошли через тело, и Сан тихо и быстро матерится. У него теперь нет материального тела, оно лежит в земле под мраморной плитой и постепенно гниет. Как же мерзко это осознавать, кто бы знал. — Ладно, я понимаю. Не впервые такое от тебя слышу. Но я серьезно, Минги, завязывай с наркотой. Как бы ты ни пытался сбежать от себя, как бы ее действие на тебя ни влияло, она не сможет полностью подавить твои способности, и однажды ее может стать мало, и… — Тогда Я умру и наконец-то встречусь с тобой на том свете. Призрак слабо дергает вверх уголками губ, отводит пустой с некоторых пор взгляд и вздыхает. — Это совсем того не стоит. Я ведь исчезну отовсюду. — Я могу еще держать тебя. Буду держать столько, сколько пожелаешь. И все замолкает. Разговор исчерпал себя, и Сан может только наблюдать, как Сон закрывает лицо руками и как дрожит. За каждой полоской белого порошка идет черная, густая тьма, и каждым разом полоска увеличивается, а темнота сгущается. И этому уже не будет конца. В дверь стучат, и Минги говорит Хонджуну не заказывать на него курочку. Тот смотрит с жалостью несколько свинцовых секунд и, прикрыв дверь, уходит вниз. Минги курит. Дольше, чем стоило бы. *** — До меня дошел слух, что ты хочешь поговорить о Сане. Как же это грязно, Хонджун. Минги чувствует, как его предательски проворные язык и губы сами двигаются, произнося слова, которые бы он сам, по собственной воле и в трезвом состоянии (ах если бы) никогда бы не сказал. Духу не хватило бы. Но Ким на то и лидер, что с его способностью можно натворить что угодно. И что угодно выведать. Сон Минги с самого детства был немного зашуганным и странным ребенком, не хотел ни с кем играть был одиночкой и даже отказывался выходить на улицу, и если бы не Сан, что с присущей ему простотой в голосе и улыбкой на пухлых губах не предложил ему свою игрушечную рацию, то он бы скорее всего так и не узнал, что в мире есть нечто очень хорошее, лучше, чем сеансы экзорцизма и беседы малолетки с мертвыми военными о жизни (как иронично, однако). Любовь, поддержка и внимание. В восемь лет они играли в догонялки и ели мятное мороженое, похожее по вкусу на зубную пасту. В одиннадцать играли в приставку и смотрели фильмы про пиратов, прыгая по диванами как по палубе. В пятнадцать держались за руки, делая парные татуировки для «официального» присоединения к их маленькой сверхъестественной команде. В семнадцать лежали на кровати в их комнате, держась за руки и касаясь головами, при свете летнего дня мечтая стать героями и кумирами миллионов. В девятнадцать они плакали, смотря друг другу в стеклянные от страха глаза, обнимали до боли в костях и чувствовали, что их конец близок. Даже слишком. Сан всегда был солнцем, но никогда не был монстром. Монстр был внутри него, будучи его естественным оружием, жил за счет Чхве, оставлял глубочайшие раны на теле, пожирал его плоть изо дня в день, отбирал силы и надежды. Парень молчал об этом долго. Он мог в любую секунду умереть от эгоизма существа внутри него. Он не хотел этого знать. Притворялся, что не знал. Улыбался ярче звезд несмотря ни на что. Но однажды все же не выдержал. Сломался, расплакался, рассказал. И страшнее того дня уже не будет дней. Чхве Сан думал, что проживет хотя бы до двадцати. Ему не хватило двух недель. — Минги, его нет с нами уже три года. Тебе пора отпустить его. — Я не могу, Хонджун. Не могу. Он всегда был рядом, со мной. Мы с ним никогда, с самого нашего знакомства, не расставались. Может быть, я не отрицаю, может проблема во мне. Он слишком важен для меня. Я не могу позволить ему пойти на свет. И я думаю, что он тоже… Я же вижу его даже когда мне кажется, что на меня испражняются бегемоты. Санни, он… Не умер до конца. Сан еще здесь! Он!.. — Минги. Дай ему уйти. Не держи его. Мертвым не место в мире живых. Сон смотрит за спину Хонджуна. В безжизненных глазах Сана вдруг вспыхивает огонек. *** — Мне правда жаль, Минги. Они лежат, как когда-то в детстве на одной расстеленной кровати, смотря на белый, трескающийся неровными линиями потолок. Лицо Сана так близко, что можно рассмотреть каждую полупрозрачную веснушку на щеках и шее. Это бесит и расстраивает до ужаса. Это больно, потому что Сон никогда не сможет ощутить это мимолетное тепло родной кожи снова — сейчас она растворяется под пальцами, и призрак в отчаянии закрывает глаза, отворачиваясь от Минги. — Мне очень жаль, но ведь Хонджун прав. Я здесь слишком долго… — Неужели я позволю тебе уйти? Раствориться, исчезнуть насовсем? Сан, не хочу для тебя такой судьбы, ты должен жить и дальше, и Я сделаю все, чтобы ты мог жить. Это мой личный долг перед тобой. Это… Единственное, на что я способен. — Держать меня в мире живых? А Минги молчит. Слышит свое прерывистое, сбитое от сдерживаемых слез и отчаяния бессилия, что в совокупности били по ребрам истерзанным остатком сердца. Потому что остальная часть отмечает вместе с Саном. Минги мучительно молчит и носом тянет спертый воздух маленькой комнаты. Чхве рядом почти ощутимо, но только это присутствие больше похоже на пьяный бред, чем на суровую реальность. — Минги, я умер три года назад. Меня уже не спасти, ты же сам говорил. — То, что я говорю что-то, не означает, что я хочу признать смысл сказанного. Я просто бросаюсь словами, фразами, ничего под собой не несущими, Я говорю, не думаю, и мне больно говорить о многом. Не Я хотел Хонджуну рассказать про нас. Он пустил слух. Я не хочу ничего говорить. Я просто хочу, чтобы ты был счастливым. Сон сглатывает вязкий, плотный комок, образовавшийся в горле, еще и еще, и упорно не смотрит на призрака рядом. В какой-то момент ему даже кажется, что Сан исчез, и он вскакивает с кровати, озираясь по сторонам. Нет, вот он. Чхве Сан. Посреди комнаты. Через его тело проходят тонкие лучи солнца, придавая его коже и одежде неописуемые оттенки красно-желтого. Сан отличается от всех мертвых, кого видит Минги. Он ярче, плотнее, у него нет ни ран, ни крови, ни изуродованного тела. Сан — не призрак, он — ангел. Ангел-хранитель бледного, нескладного и трусоватого Сон Минги, который на самом деле еще ко всему прочему и эгоист. Но он не виноват, что он любил Сана. Что он любит Сана. — Все эти три года, каждый день и каждую минуту, я был счастлив. Я не знаю, почему и зачем судьба свела нас много лет назад, когда Я решился дать тебе поиграть в свою рацию. Я не знаю, но все то время, что Я провел с командой и тобой, были отличным временем. Я не хочу ни о чем жалеть. Я благодарен за все. Теперь я готов. Готов идти на свет. Ты можешь меня отпустить. — Нет, Я не… — Дай мне уйти. Тебе же тоже станет легче. И Минги сдается. Оседает бессильным телом на кровать и убито шепчет: — Я не забуду тебя. Никогда. Никогда. И медленно сжимает руки в кулаки. Пространство около Сана вспыхивает синим, этот свет перекрывает солнечные лучи. Чхве смотрит, как его «кожа» начинает светиться и как открываются на ней раны. Те самые, от которых он умер. Он делает шаг вперед, медленно, с трудом. Его существо распадается на мелкие кусочки, тает в пространстве, но он идет. Шаг, второй, третий. Глаза Минги полны слез. Он шепчет что-то одними губами, и Сан понимает: «Поцелуй» Правая часть его уже исчезает, поэтому он буквально падает на Сона, впервые за три года чувствуя его физически. Он не удивлен, что парень холодный — страх, волнение и отчаяние сейчас на его душе. Он касается плеча, затем щеки, волос, и уже сам готов заплакать, но нельзя. Никак нельзя тратить время на слезы. Никто не целовал Минги. Сан никого не целовал, кроме него. Холодные и гладкие губы без промедления прильнули к шершавым и теплым губам. Физически, материально, ощутимо. Чхве цепляется единственной уже рукой за шею Сона, далее не имея больше возможности поменять положение — ноги тают. Растворяется живот и правое плечо. Исчезает грудная клетка, и руки Минги падают вниз. Меньше тридцати секунд. Он отстраняется и берет голову Сана — все что от него осталось — в ладони. Слова застревают на языке, и он паникует. А голова неожиданно так ярко улыбается, что новая волна слез подкатывает к глазам — навсегда. — Никогда не забывай, как сильно я люблю тебя, Минги… Минги судорожно вдыхает и касается маленького участка над бровью остатка своего любимого человека. — Не забуду, Санни. Никогда…