Испорченные планы

      Единственным источником света выступало распахнутое окно, впуская в комнату не только прохладный ветер, но и лунный свет. А еще шум от праздника в Мондштадте, неприятным фоном разносившийся в медленно возвращающемся сознании. Силуэт, стоящий у окна, словно чувствует это пробуждение и небрежно ведет плечом, вставая полубоком и скрещивая руки на груди, свысока взирая на очнувшегося астролога. — Знаешь, я очень не люблю, когда кто-то вмешивается в мои планы. В прошлый раз у меня было слишком много дел, чтобы разобраться с вами. Но сейчас у меня появилось время для таких мелочей, — Сказитель говорит спокойно, даже слишком. У него расслабленная поза, и это контрастом отражается в напряженном теле Мегистус, которое пронизывает тонкое и пока неразличимое чувство страха и буквально всепоглощающей опасности. — Героем вашего городка я займусь позже, но ты ведь можешь снова мне помешать, — предвестник Фатуи плавно, отчасти даже лениво подходит к столу у окна, на котором разложены карты звездного неба и всевозможные распахнутые книги. Ведет пальцем по корешку одной из книг, берет в руки другую, листая пару страниц с совершенно скучающим видом, после чего выпускает ее из пальцев, позволяя упасть фолианту на пол, и переводит взгляд на затихшую девушку, следящую за каждым его движением — впрочем, что еще ей остается в таком плачевном состоянии? — Не знаю, откуда тебе было известно обо мне в первый раз, но определенно не от звезд, раз тебя было так легко поймать. Или астрологов не заботит собственная судьба? — в голосе проскальзывает легкая насмешка, вот только пронизывающий взгляд холодных глаз вызывает мурашки на коже и холодок, проходящий по спине.       Пожалуй, за все свое существование Мона впервые жалеет, что ее стихия — это вода, потому что ею нельзя было ничего сделать с веревкой, тем не менее она все равно пробует, в конце концов, водные мечи вполне могли заменить обычное оружие. Однако стоит воде соприкоснуться и с веревкой, и с ее кожей, как тело пронизывает удар током и Мона на пару мгновений задерживает дыхание, жмурится до темных кругов от боли, а после начинает дышать через раз: медленно, осторожно, сжимая губы в тонкую полоску.       Сказитель наблюдает за тщетными попытками освободиться безразлично, хотя его забавляет самоуверенность его... «пленницы», как бы смешно это не звучало, находятся-то они в ее доме. Руки вновь скрещены на груди, пока бедрами он опирается на стол: — На будущее: вода неплохой проводник электричества, захочешь еще острых ощущений, можешь повторить попытку освободиться, но я настоятельно не советую. Второй раз менять мои планы я не позволю, — он ведет себя властно и уверенно, в его движениях нет ни единого намека на сомнения в собственных силах, поэтому он оставляет ее глаз бога с ней, давая пусть мимолетную, но надежду на спасение и способность постоять за себя. А еще он наглядно демонстрирует свои навыки и стратегический подход к любому делу.       Мегистус окончательно возвращает себе умеренное дыхание и ничего не может поделать с часто бьющимся сердцем, потому что ни в первую их встречу, ни сейчас она не чувствует в этом человеке ничего хорошего. От него исходит удушающе мрачная аура, и не нужно быть астрологом, чтобы это понять, достаточно немного проницательности и доверия собственной интуиции. — Если от тебя скрыты тайны звезд, не значит, что их не могу прочесть я, — возвращает ему его же колкость, брошенную в их последнюю встречу, астролог. Ей страшно, глупо скрывать, но она устала от того, как снисходительно многие смотрят на ее дело, словно она играет в детские игры и никак не может оставить их там, в далеком прошлом. Скарамучча на дерзость лишь тянет губы в усмешке, плавно отталкиваясь от стола и направляясь размеренным шагом к ее кровати. Он буквально наслаждается ее страхом, который витает в воздухе и сгущается с каждым его шагом к ней, но страх — это такая мелочь, по сравнению с болью. Он садится рядом с ней, игнорируя ее попытки отстраниться от него, в конце концов, с привязанными к изголовью руками сложно кардинально менять свое положение. А еще он практически упивается ее мурашками, когда его пальцы касаются ее шеи, медленно оглаживая, не сжимая, а после пальцы медленно скользят ниже, к ключицам. И он удовлетворенно прикрывает глаза, когда с ее губ срывается тихий полухрип, полустон, стоит слабому заряду с кончиков его пальцев перейти в ее тело, лишая на несколько секунд Мегистус возможности вдохнуть столь необходимый кислород. Предвестник Фатуи возвращает пальцы на ее горло, несильно сжимая его, и склоняется чуть ниже, отчего полы его шляпы спадают ей на грудь: — Знаешь, когда дерзость уместна? Когда ты на равных правах с тем, к кому ее применяешь.       У Моны слезятся глаза, а еще ее тело мелко дрожит, и она списывает это на прохладу в комнате, потому что так сильно себя не контролировать ощущается крайне унизительно и неприятно. — Что тебе нужно? — ее голос сиплый и тихий из-за пальцев на шее, и от того, как жалко он прозвучал, ей могло бы быть стыдно, но не сейчас. А еще у нее учащается не только пульс, но и дыхание, и Скарамучча ослабляет и без того несильную хватку на шее астролога, скользя нечитаемым взглядом от ее напуганного бледного лица до часто вздымающейся груди. Он в равной степени получал удовольствие как от получения информации собственными руками через чужие боль и слабости, так и от тихого, незаметного вмешательства в чужие жизни его шестерок. Однако от нее никакой информации ему не нужно было. Все, что он хотел знать, он уже узнал, сейчас же просто хотелось расслабиться и наглядно продемонстрировать, что его дела следует обходить самыми дальними дорогами. А вмешательство будет непомерно дорого стоить.       Его пальцы выхватывают прикрепленный к поясу кинжал, чье лезвие сверкнуло от отразившегося лунного света, и медленно проводят по нему, наслаждаясь балансированием на тонкой грани между возможным порезом и отсутствием травм. А после ведет лезвием от ключицы до груди притихшего астролога, которая затаила дыхание и смотрит на него расширенными от ужаса глазами. И хотя он получает невероятное удовольствие от этого, кинжал ему нужен не для того, чтобы напугать девушку еще больше. Скарамучча был довольно практичным человеком и любил четкость в каждом отточенном движении. Поэтому он не играет с лезвием слишком долго, поддевая острым концом ткань и плавно разрезая ее. Тратить свое время и силы на то, чтобы разорвать чью-то одежду, казалось бессмысленной потерей времени, а это был слишком дорогой ресурс для такого расточительства. Лезвие скользит по ткани на чужом животе, не задевая кожу так, что это могло бы оставить после себя кровавые следы — если он пожелает сделать ей больно, он выберет менее банальный способ. Предсказывая будущие порывы астролога, когда та отойдет от шока, слишком легко читающегося в ее глазах и застывшем теле, Сказитель устраивается между ее ног, чтобы потом не тратить силы на их разведение в стороны. — Мое время очень дорого стоит, и своим вмешательством ты посягнула на мои планы. Но в вашем городе, городе свободы, да? — в его голосе скользит ничем не скрываемая ирония и насмешка, и он демонстративно переводит взгляд на ее связанные руки, подчеркивая ее донельзя беспомощное положение. — Время совершенно не ценят, — его рука ложится на обнаженный живот, вздрагивающий от чужого прикосновения, и медленно ведет выше, к груди, прикрытой уже непригодной к использованию тканью. Пока прикрытой. — Поэтому я заберу у тебя кое-что другое.       К смеси страха и ужаса присоединяется усиливающийся с каждой секундой гнев. Поэтому она думает, что потерпит еще один разряд током, если тот пройдет не только по ее телу, но и по беспринципному фатуи. Приходится сконцентрироваться и отвлечься от любых ощущений, чтобы вновь призвать воду, после чего она ловит на себе застывший и отчасти задумчивый взгляд темных глаз. И она не удивляется, когда ее шею вновь сжимают искрящиеся от электро стихии пальцы, но уже сильнее, чем в прошлый раз, а губы опаляет горячим дыханием: — Люблю, когда мне бросают вызов: ломать таких приятнее всего, — у предвестника фатуи сужаются зрачки, что кажется ненормальным в условиях полумрака комнаты, и взгляд Скарамуччи становится до одури напоминающим безумца, отчего астролог вжимается в постель. Но Сказителю не стоит никаких усилий сократить оставшееся расстояние и накрыть чужие губы своими. Он не нежен и не учтив, ему не требуется никаких усилий, чтобы перевести пальцы с шеи на скулы, заставляя впустить его дальше, глубже. Он кусает чужие губы практически сразу после того, как чувствует мимолетную вспышку боли и металлический вкус на своем языке: строптивая девчонка. А после чувствует, что и сам возбуждается от того, как вкус его и ее крови смешались. Он отрывается от нее и тихо смеется, хотя этот утробный смех вполне может стать претендентом для ночных кошмаров на ближайший месяц. Скарамучча мажет языком по чужой шее, спускаясь ниже и оставляя после себя дорожку из укусов, каждый из которых вызывает дрожь в чужом теле. Его пальцы проникают под ткань на груди, мягко оглаживают ее, а после слишком сильно сжимают чувствительные соски, заставляя Мегистус судорожно хватать воздух ртом и дрожать в крепких руках. Но чем ниже спускаются губы предвестника, тем ниже скользят и пальцы, поэтому Мона протестующе дергается, неосознанно сводя колени вместе, вот только между ними он, и это заставляет ее вздрогнуть. Однако ее реакция сталкивается с полным безразличием: он не замечает ее, игнорирует, ведет дальше, касаясь пальцами ее лобка, скользит ниже, играя парой круговых движений большого пальца с ее клитором, а после — проникает в нее одной фалангой.       И, о архонты, как же ласкает слух ее тихий всхлип.       Мегистус закрывает глаза, впивается ногтями в собственные ладони и благодарит всех богов за то, что в полумраке комнаты не так заметны ее пылающие щеки. А еще она понимает, что ее тело отзывается на чужие прикосновения, хотя от тех изредка ее тело пронизывают краткие заряды тока. И она теряется в догадках, является ли это влиянием ее возбуждения или очередным элементом искусной игры Сказителя.       На его губах играет все та же самоуверенная ухмылка, и он отстраняется, его губы исчезают с ее живота, и при этом внутрь проникает второй палец. Он двигает ими медленно, раздвигает внутри, и все это не ради избавления от болезненных ощущений, он преследует иные цели. Посадить на цепь волка, закрыть дикую птицу в клетке или приковать человека — слишком гуманно, потому что у них есть оправдание утерянной свободы. Это не они виноваты, их слабость не их порок, а лишь неудачное стечение обстоятельств. Совсем другое, когда те, кто живет в городе свободы, отказываются от нее сами. Пусть на время, но после осознание произошедшего будет долго крутиться в голове, и, как вода точит камень, эти воспоминания порождают сеть трещин, с помощью которых с легкостью можно уничтожить человека окончательно.       Когда Сказитель видит, как девушка под ним рвано дышит, как кусает и без того искусанные губы и искренне пытается отрезвить себя впившимися в ладони ногтями, он вынимает влажные пальцы, проводит ими по чужому клитору, после чего возвращает в свою руку кинжал, разве что берет его за лезвие. Ручка гладкая, испещрена всевозможными узорами и рунами, и она вполне подходит, чтобы раззадорить и без того жаркое тело. Он вводит ее плавно на пару сантиметров, чтобы через пару секунд полностью вынуть, а дальше — ввести глубже, пока рукоятка полностью не исчезает внутри податливого тела. Он чувствует ее дрожь, а еще видит резко распахнутые глаза, когда Мегистус чувствует внутри себя прохладное дерево, и она дышит через раз, а на руках дыбом встают мелкие волоски. — Прекрати... Что ты делаешь? — ее голос дрожит и она ждет в любой момент вспышку боли от неаккуратного владения кинжалом, ждет, что острое лезвие оставит царапины на крайне чувствительной плоти, если предвестник фатуи будет хоть немного менее аккуратным. Но он прекрасно владеет и ситуацией, и собой. У него не дрожат руки, не сбивается дыхание и выглядит он крайне уверенно. А еще его самоуверенная ухмылка становится ярче, когда он чувствует, как девушка напрягает мышцы, сжимая внутри себя плавно двигающуюся рукоятку. Охваченная страхом и похотью, просит прекратить, сжимая мокрыми и тугими стенками рукоять — разве не приятное зрелище?       Он оставляет рукоять внутри нее, расправляясь со своей одеждой, пока астролог боится лишний раз дернуться, чтобы не навредить себе. После чего вынимает за лезвие кинжал, отбрасывая его к некогда упавшей книге. Он склоняется над ней, одной рукой вновь несильно сдавливает ее шею, проводит языком по ушной раковине, после чего шепчет ей ответ на вопрос, опаляя кожу горячим дыханием: — Все, что захочу, — он входит в нее медленно, и ему стоит немалых усилий, чтобы продолжать себя контролировать, в конце концов, секс не является его постоянным оружием. Просто у него тоже выходной, а слаще совмещения отдыха и пользы мало что можно найти. Пока пальцы одной руки удерживают и без того обездвиженного астролога за шею, пальцами другой руки он впивается в ее бедро, и он уверен, следы от его прикосновений останутся на ее теле еще надолго, каждый день освежая в памяти все детали того, что происходит сейчас.       Мона запрокидывает голову, закрывает глаза и судорожно выдыхает, когда чувствует, как в нее проникает чужая плоть. Член явно больше рукояти, поэтому она теряется в ощущениях, дрожит, до одури хочет кричать и плакать от стыда и совести, но из ее горла вырывается судорожный всхлип и тихий стон, когда чужие пальцы перемещаются с бедра на клитор, массируя его и играя с ним. И от этого хочется закрыть уши, чтобы не слышать собственный голос. И от Скарамуччи не укрывается ни единая эмоция девушки, он буквально уверен, что может предсказать любой ход ее мыслей, и это приносит не меньшее удовольствие, чем движения в тугом влагалище. Его движения набирают темп, он продолжает осыпать ее шею и плечи укусами, упиваясь ее тихими, сдержанными, но весьма красноречивыми стонами. И он всерьез задумывается о том, чтобы оставить на ней свою метку. В конце концов, ему нравятся красивые вещи, а еще он крайне не любит делить свое с кем бы то ни было. А эта наивная астролог вполне может скрасить его свободное время, может стать частью его коллекции, если не сломается, конечно.       Пара глубоких движений, и он изливается внутрь, чувствуя, как чужое тело дрожит. Он не выходит из нее, пока его пальцы не доводят до оргазма и Мегистус, отчего та выгибает спину, хватает открытым ртом кислород, которого стало явственно не хватать и сжимает внутри член. После этого ее тело медленно расслабляется, а Сказитель выходит из ее влагалища, все еще нависая над ней. Он всматривается в ее лицо пару мгновений, после чего царапает ногтями кожу на ее плечах и задумчиво шепчет: — Может мне вырезать мое имя на твоем теле? — и от холодных слов Мона распахивает глаза, усталость и легкая нега сходят на нет, давая место адреналину. Но предвестник фатуи не тянется за лезвием, он встает, игнорируя чужой взгляд, бродящий по его телу. Стирает с себя все следы их небольшой шалости покрывалом и спокойно одевается. Сказитель поднимает с пола кинжал и парой мгновений позже разрезает им веревки, оставившие на нежной коже алые росчерки, не удерживается, проводит по этим следам пальцами, после чего прижимает своими руками чужие запястья над ее головой. — Мы продолжим наше знакомство в иной обстановке, если ты еще раз встанешь у меня на пути. И начни интересоваться своей судьбой, иначе твои звезды лишатся своего чтеца.       Скарамучча срывает ее глаз бога, рассматривает его, отходя к столу, после чего оставляет его на распахнутых книгах, а рядом небрежно вставляет кинжал. Испорченное имущество сейчас последнее, что волнует астролога, как и то, что это придется объяснять хозяину дома и искать мору для компенсации ущерба. Она просто устало следит за чужими движениями, но стоит темной фигуре исчезнуть из ее комнаты, и утомление вкупе со стрессом берут верх. Вот только она не позволяет себе так быстро поддаться им, заставляя себя встать с постели и сбросить грязное белье на пол. В ванной она проводит добрый час: полчаса она тратит на душ, большую часть которого просто упирается лбом в холодную стену, пока горячие капли бьют по плечам и спине. А оставшееся время тратит на зеркало: смотрит в него задумчиво, наблюдает, как каждый укус на ее коже отчетливо сияет алым. На бледной коже никакое зелье это не скроет. Трет пальцами следы на запястьях, и удивляется, что чужая темная аура прошлась по касательной с ней, потому что самое страшное, что она испытала — страх и стыд. И в голове отчетливо бьется только одна мысль.

Что это было?