Границы

       Андрей зло сжал кулаки и насупился ещё сильнее, подбородок почти упирался в грудь, но зато так никто точно не мог увидеть его лицо, и сам он никого не видел. Директор продолжал выговаривать, скрипел своим противным голосом, Андрею хотелось громко крикнуть ему заткнуться, и он был уверен, что ещё минута и он не сдержится, сделает это.        Рядом вздохнул папа, и Андрей всё-таки расплакался от собравшегося в груди комка из ещё не отпустившего после драки адреналина, злости, обиды и вины. Он глубже вжался в кресло, сжав губы как можно сильнее. Нельзя было вытирать слезы, чтобы никто не понял, что он плачет, чтобы не подумали, что это из-за той ерунды, которой грозит директор: запись в личное дело, постановка на учёт, комиссия и ещё какая-то чушь, на которую Андрею было совершенно наплевать.        — Андрей? — директор выжидающе замолчал. Андрей не видел его лица, но и так прекрасно знал, что тот поджал губы и поднял бровь так, что на лбу гусеницами собрались морщины. — Я слушаю тебя, Андрей.        Он не собирался ничего говорить, оправдываться перед этими идиотами, которые думали, что как-то могут на него повлиять. На него не нужно было никак влиять, он сам мог во всём разобраться и прекрасно понимал, что делает. Ему было не пять лет.        — Станислав Валерьевич, мы поговорим дома, я обещаю, что разберусь, — заговорил папа быстро, понимая, что Андрей так и собирается дальше молчать. — И перед мальчиком он извинится.        Ха! От возмущения Андрей чуть не вскинул голову, но вовремя остановился. Нет, он не собирался ни перед кем извиняться! Храменко сам полез, он неделю нарывался, и никто не виноват, что, получив по заслугам, он разревелся, как младенец, и даже не смог сдачи дать. Перед этим мерзким идиотом он извиняться не будет. Никогда не будет.        — С родителями мы тоже свяжемся, — продолжал говорить папа. — И если что-то нужно будет… мальчику там… мы решим всё, правда. Простите за Андрея ещё раз, я поговорю с ним.        Андрей хотел заорать, что папа не должен извиняться тоже, и что директор идиот, и что он ещё десять раз врежет Храменко, если тот будет распускать свой язык. Но Андрей молчал, пока директор опять что-то бубнил и пока они с папой выходили из кабинета. До лестницы тоже дошли молча, а уже на ступеньках папа остановился, вздохнул и присел напротив него.        Он, наверное, видел лицо Андрея, но тот уже успокоился и даже успел тайком вытереть слёзы, поэтому только зло зыркнул исподлобья.        — Андрей, — строго начал папа, Андрей упрямо отвернулся, и папа зло дернул его за руку. — Андрей, смотри на меня! Ты не понимаешь, ты правда не понимаешь? Андрей, мальчика увезли в больницу, ещё швы накладывают, ты понимаешь это? Это не шутки, Андрей! А если бы он сильнее ударился, ты знаешь, что могло случиться? Да посмотри ты на меня!        Папа, сорвавшись на крик, опять дёрнул его за руки, заставляя повернуться, и Андрей упрямо задрал подбородок, глядя в блестящие глаза напротив. Папа плакал тогда в кабинете у директора и, кажется, собирался заплакать опять. Андрей сжал в кармане кулак и задрал подбородок ещё выше, чтобы ни в коем случае не показать, как сильно ему тоже хочется плакать.        — Что с тобой происходит? Это не шутки, это серьезно, как ты не поймешь? — папа устало выдохнул и прикрыл ненадолго глаза. — Зачем ты это делаешь? Почему ты его ударил, Андрей? Ты же умный мальчик, я знаю, как ты умеешь разговаривать, я знаю, что ты со всем можешь разобраться без кулаков.        Андрей молчал. Кажется, папа всё же больше не собирался плакать, говорил спокойнее и только сильно сжимал его запястья.        — Зачем ты подрался? Он же больше тебя, а если бы он тебя ударил? Если бы ты упал? Ты подумал обо мне хоть на секундочку, Андрей?        Андрей подумал, он всё прекрасно понимал, но с этим идиотом он даже секунды говорить не собирался. Андрею было стыдно только, что папу отчитал директор, что папа из-за этого плакал, но не капли не из-за того, что он ударил Храменко, и этот неуклюжий идиот стукнулся об парту. Хорошо, если он больше никогда к нему не сунется, а если сунется — получит опять. Андрей не собирался говорить этого папе, но в своих решениях и действиях был уверен.        — Обещай, что не будешь драться. — Андрей опять отвернулся. — Андрей, обещай! — Но Андрею было нечего сказать. — Андрей, боже! Ты издеваешься надо мной, Андрей! Тебя выгонят из школы, ты знаешь? И что мы будем делать?! Ты хочешь, чтобы они в комиссию пошли, чтобы тебя никуда не взяли потом? Ты за что надо мной издеваешься? — громкий, на грани крика голос папа сорвался и тот уткнулся в ладони, пряча лицо от Андрея. Тот смотрел на подрагивающие плечи папы и громко сопел, пытаясь не расплакаться следом. — Почему ты меня не слушаешь, почему?..        — Потому что он сам виноват! — Не выдержал Андрей, и с первым же словом, сорвавшимся с языка, из глаз брызнули слезы, Андрей зло стирал их рукавом, до красноты растирая кожу грубой тканью пиджака. — Он про тебя говорил! Я предупреждал его, я его всю неделю предупреждал! Он не послушал и получил! — Лоб уткнулся в папино плечо, тот прижимал его к себе, гладил по затылку, спине, и тыкался губами куда-то в ухо. Андрей всхлипнул и продолжил противным, писклявым от слез и злости голосом. — И ещё получит! Понятно?! Я убью его, если он еще что-то скажет про тебя! Убью, понятно?!        Папа что-то шептал на ухо, прижимал к себе ещё крепче. От этого Андрею становилось всё жальче себя, и всё больше он злился на всех. Кроме папы.        — Зая, тише, тише… Что он сказал? — Уговаривал папа, вытирая Андреевы щеки. — Не плачь, тише. — У папы были очень мягкие, теплые пальцы, когда он проводил ими по щекам Андрея, у того комок в горле становился размером с кулак, и держать в себе слова было совершенно невозможно.        — Он назвал тебя… сказал, что у тебя много альф, и что ты с Сашей, а он омега, и… — Андрей проглотил всхлип, он очень хотел перестать плакать, но никак не мог успокоиться, дыхание перехватывало, противные икающие всхлипы не давали нормально говорить, — Сказал, что тебе всё равно, и что… назвал тебя…        — Я понял, зая, не говори.        Папа поднял его лицо в своих ладонях, поцеловал куда-то в скулу и стёр опять набежавшие слёзы. Ещё пять минут и Андрею будет стыдно за то, что он расплакался, но сейчас хотелось прижаться к папе поближе, чтобы он спрятал от дурацких одноклассников и директоров.        Андрей сидел на папиных коленях, слушал его дыхание и больше не злился.

***

       — Подрался? — протянул Саша. Андрей посмотрел на него, сидящего напротив и внимательно разглядывающего его, Андреево, лицо. Саша, конечно, понял, почему папа пришёл с красными глазами, про свои, не менее красные, думать не хотелось.        Андрей пожал плечами и опять уткнулся в тарелку, ковыряя развалившуюся котлету.        — Не расскажешь, почему?        Андрей опять пожал плечами. Говорить Саше ничего не хотелось, хотя тот и не стал бы ругаться или читать нудные нотации, Саша часто говорил, что он против только бессмысленных драк. А смысл у его драки определенно был. Так что Саша бы понял. Но говорить ему всё равно ничего не хотелось. Может быть, потому что этой драки бы и не было, если бы не было Саши.        Андрей сильнее нахмурился.        — Ладно. Я спрошу у твоего папы. — Саша вздохнул и тоже поковырял котлету. — Хотя ему, наверное, будет грустно об этом говорить.        — Он плохо говорил про папу, — пробубнил Андрей, злясь на довольного Сашу. — И я его ударил, а он упал на парту. Разбил себе голову. Ну и пофиг. Я сказал папе, что так больше не буду, но я буду. Если кто-то про него будет что-то говорить.        Саша немного помолчал, опять разглядывая Андрея, тот под его взглядом поёжился и наколол наконец-то раздербаненный кусочек котлеты на вилку.        — И почему он плохо говорил про Женю? — Андрей видел, что Саша стал серьезнее, поджал немного губы, убрал за уши лезшие в лицо пряди волос. Саша тоже не любил, когда обижали папу Андрея, поэтому, наверное, Андрей и согласился его терпеть. И ещё немного потому, что рядом с Сашей папа часто улыбался и никогда совсем не плакал, как с теми, что жили с папой до него.        — Потому что он тупой придурок.        — Не сомневаюсь, — усмехнулся Саша. — И всё же? Что он сказал?        Андрей повздыхал, поднял вилку с котлетой, но не съел. Саша терпеливо ждал, не подгоняя. Это тоже был его плюс, он не пытался Андрея перевоспитывать, командовать им, давить. Поэтому Андрей пытался реже показывать, что они с папой обошлись бы и без Саши.        — Он назвал его шлюхой.        Слово шлёпнулось на стол между ними огромной жирной мерзкой кляксой.        Андрей замер, ужаленный тем, как оно противно прозвучало, и вспомнил, как кривились губы Храменко, когда он его произносил. Всю неделю. А потом его губы кривились уже от слёз, которые тот размазывал по щекам.        Саша тоже молчал. Андрей видел, как у него напряглись скулы и участилось дыхание. Саша разжал вилку и положил её на стол, а пальцы сцепил в замок, опустив руки перед тарелкой.        — Понятно.        Голос у него был совсем обычным, да и губы быстро расслабились, опять улыбнулись, вилка вернулась в руки и продолжила тыкать котлету.        Андрей опустил взгляд на свою тарелку. Если бы Саши не было, он бы не подрался. Папа бы не плакал. Но Саша сидел напротив.

***

       — Вернулся, — Лёша ткнул Андрея в бок локтём и уставился в сторону входа в класс. Там стоял Храменко, с повязкой, прилепленной на пластыри. Андрей выше задрал подбородок и расправил плечи, чтобы у идиота даже мысли к нему подойти не возникло. Но тот и не собирался, он мельком посмотрел на Андрея, ухмыльнулся и пошёл к своим недалёким друзьям.        — Пошёл он. — Андрей отвернулся, даже смотреть на одноклассника было невыносимо, внутри мгновенно возникало жгучее чувство, такое сильное, что Андрей почти думал, что это ненависть.        Он весь день умело не обращал внимания на Храменко, он его даже почти не видел, всегда интуитивно глядя в другую от него сторону. Андрей почти даже забыл про него, но Храменко напомнил. Уже на последней перемене, когда оставалось отсидеть один урок, одеться и уйти домой.        — Слышал, твоего папу в школу вызывали? — Голос у Храменко был старше, чем у остальных одноклассников. Он был выше всех, на физкультуре всегда стоял первым, и его часто принимали за ученика другого класса, затесавшегося к третьеклашкам. Храменко был сильным, в сравнении со всеми одноклассниками, всем было сразу ясно, что он альфа. И у Андрея дрожали руки то ли от волнения, то ли от страха, то ли от адреналина. Но то, что было от альфы в нём — оно было не как у Храменко, не во внешнем виде, не в голосе, оно было внутри — так говорил папа. Оно было в закипающей злости на того, кто сильнее, застилающей глаза. Было в желании защитить единственного человека, который для Андрея стоил всех возможных синяков, выговоров и ухмылок Храменко. Оно было в том, как сейчас внутри всё замерло и напрягалось, готовое в любой момент дать отпор.        — Он один был или с твоим отчимом?        Андрей медленно повернулся, стараясь, чтобы дрожи в руках не было заметно. Лёша, сидящий рядом, нахмурился и втянул голову в плечи, уже готовый звать учителя, но ещё не разобравшийся, пора ли.        — Кто из них твой папочка, а кто отец? Или у тебя много отцов?        Храменко стоял в нескольких шагах от него, он на этот раз не скрещивал руки на груди, а держал их собранными в кулаки, вдоль швов. Он, видимо, хотел сравнять счёты, показать что Андрею в прошлый раз просто повезло, показать, что он сильнее Андрея. Андрей это и так знал.       А ещё он помнил, как Саша рассказывал, что дрался в школе с двумя альфами, которые решили отобрать у него телефон. Саша говорил, что ему тогда сломали руку и сильно разбили лицо. Он говорил, что это было глупо, что нужно было просто отдать телефон, потому что никакие вещи или деньги не могут быть дороже здоровья, а может быть и жизни. Андрей понял, что хотел сказать Саша. Но ещё Саша сказал, что прокусил одному из альф палец и сильно ударил между ног, он рассказал, что видел, как расцарапал им в кровь лица, видел, как один из них хромал, когда они уходили. И Саше было не так обидно за отнятый телефон и сломанную руку, потому что он знал: тем альфам тоже больно, они будут долго объяснять, кто изодрал им лица, они будут долго помнить его, видеть следы от его зубов на руке, чувствовать боль в расцарапаных шеях, в паху, везде, куда дотянулся Саша.        — Ты в немые записался? — Ухмылялся Храменко.        В классе все притихли, Лёша хмурился всё сильнее, а у Андрея так дрожали руки, что это уже каждому должно было быть видно.        — Ты слышишь? Ссыкун, не исподтишка слабо? — Угрожающе шагнул вперёд Храменко. Но Андрей не шевелился. Он обещал папе, что не будет драться, а Саше пообещал, что не полезет в драку первым. Он мог выполнить хотя бы второе обещание. — Или больше не собираешься защищать своего папочку-шлюшку? Что заткнулся?        — Ты слишком тупой, чтобы тебе отвечать. Я не знаю таких лёгких слов, которые ты бы понял.        Андрей видел, как меняется лицо Храменко, как тот кривит губы, поднимает руки и резко дёргается вперёд. Андрею очень хотелось прикрыть руками голову, но они как будто сами потянулись к Храменко.        Драться было больно. До слёз. Болела голова и живот. Болели даже руки, покрасневшие пальцы и костяшки. Это была первая драка, которую сам Андрей таковой посчитал, это был первый раз, когда их растаскивали учителя, не давая опять вцепиться друг другу в волосы и пнуть в живот. Андрею не нравилось драться, ему не нравилось, что он не мог сдержать слёз, не нравилось, что всё болело, что учителя кричали и опять звонили папе. Андрей опять плакал, когда директор говорил папе, что это последнее предупреждение, что его отправят на комиссию и отчислят из школы. Андрею было очень жалко себя и обидно за папу, который поджимал строго губы и совсем с Андреем не разговаривал по дороге домой.        Андрей в первый раз так сильно ослушался папу, что он с ним не разговаривал. Это оказалось страшно. И очень хотелось кинуться к папе, всё ему объяснить, сказать, что он защищал их, что он не виноват. Что виноват Храменко и немного Саша, за то, что он есть рядом с ними. Но Андрей не мог всего этого сказать. Он тоже молчал.        — Не все вопросы можно решить кулаками. — Тихо сказал Саша, сидя рядом с ним в прихожей. Он только что вышел из папиной комнаты, как только там затихли всхлипы. Саша сидел на пуфике, вертел в руках телефон и не смотрел на Андрея. — Есть вопросы, которые ты никогда никак не решишь. Ты можешь говорить, кричать, можешь молчать, можешь драться. Всегда найдется тот, кого это только больше раззадорит. Но это не значит, что не нужно пытаться.        Андрей не был уверен, хотел он решить проблему или просто навалять Храменко за то, что он говорил. Андрею почти казалось, что он неправ, что нужно извиниться и пообещать так больше никогда не делать.        — Тебя обижают и ты хочешь защититься, ударить. Это нормально, я тоже иногда хочу.        Андрей не поднимал глаз со своих запачканных в весенней грязи ботинок. Слёзы опять собирались в уголках глаз и копились, ожидая только, когда Андрей моргнёт.        — Но вообще я предпочитаю говорить. А вот папа твой даже говорить не любит, он всегда молчит и слушает этих… Он думает, что если молчать в ответ, то тебе как будто ничего не говорили. Когда дети маленькие, они закрывают глаза и думают, что спрятались. Твой папа делает это всю жизнь. Не привлекать к себе внимания, не высовываться… Ладно, у него есть причины… Хотя вообще, знаешь, вообще твой папа просто трус, ты это уже понял?        Андрей дёрнулся, глянул на Сашу, тот сидел немного хмурый, смотрящий уже прямо на Андрея. В полумраке прихожей у него блестели глаза, их цвета не было видно, и они казались темными, как у самого Андрея.        — Твой папа всю жизнь прячется и терпит. Не вижу, не слышу, не говорю. А знаешь, что помогло бы ему в половине проблем? Встать и сказать всем в лицо всё, что он о них думает. Посмотреть прямо им в глаза и сказать заткнуться. Просто закрыть свои рты уже!        Саша замолчал. Они смотрели друг на друга, Андрей почти не моргал, впервые видя Сашу таким злым, с искривлёнными в непонятной гримасе губами. В тот день Андрей понял, что не знал Сашу все полтора года. Или знал недостаточно.        — Драться плохо, в этом твой папа прав. Но ещё хуже молчать. Позволять другим обижать себя, других, позволять им делать больно. От того, что ты сделал вид, что тебе не больно, боль никуда не исчезла. Ты всегда должен защищать себя, даже когда страшно. Мы все боимся. Все. Не только пока ты маленький, взрослые тоже всего боятся. Все люди трусы. Мы боимся оказаться дураками, мы боимся, что кто-то будет сильнее нас, боимся ошибаться, и когда нам указывают на наши ошибки, боимся глупо выглядеть. Но если всю жизнь стоять молча и бояться — идиотов вокруг, которые считают, что имеют право указывать тебе, каким надо быть, — их станет так много, что ты свой собственный голос перестанешь слышать. Ты будешь слышать только их, понимаешь? Я это говорю не для того, чтобы оправдать твою драку. Но если тебе интересно моё мнение, то ты прав. — Саша облизал губы и замолчал. Он опустил голову, разглядывая зажатый в руках мобильник и, кажется, пытался подобрать слова. — В этом мире, какой бы ты не был хороший, всегда найдётся парочка идиотов, которые посчитают своим долгом сообщить, что с тобой что-то не так. Ты можешь молчать, но когда идиоты вокруг тебя начнут наглеть — скажи им об этом в лицо. И если кто-то посчитает, что должен тебе за это дать по шее, то дай по шее в ответ. Твой папа хочет, чтобы ты не делал ничего. Понимаешь? Просто ничего. Чтобы ты научился игнорировать, — Саша через силу протолкнул сквозь зубы последнее слово. — И это худшее, что ты можешь сделать. Никогда никому не позволяй… Но ты не будешь, да? Потому что ты не трус.        Андрею было жарко в куртке и шапке, он сидел в коридоре одетый уже, наверное, минут двадцать. Он чувствовал, как начинает давить резинка от шапки на лоб. Ему больше не хотелось плакать, наверное, потому что Саша был по-злому спокойным, а то, что он говорил, было бы сложно понять, если тратить время на размазывание соплей по лицу. Андрею казалось, что он понимал, что хочет сказать Саша.        — И если у тебя не будет выбора, и придётся драться, то ты это сделаешь. Ты будешь защищать себя и тех, кто не может защитить себя сам, ты покажешь, что никто не имеет права тебя обижать. Это называется отстаивать границы. Твой папа этого не умеет и не может научить тебя. Хорошо, значит, это ты его научишь. Потому что ты сам с этим отлично справляешься. — Саша внимательно посмотрел Андрею в глаза. — Ты понял? Никогда никому не позволяй обижать себя и близких. Ты думаешь, что всё это из-за папы или из-за меня, да? Что если бы не я, никто не стал бы тебя обижать? — Андрей дёрнулся. — Но это не правда. Они найдут сотню причин, в тебе, в твоих друзьях, в том, что ты любишь, в том, как ты выглядишь, что говоришь. Во всём. Причины у них будут всегда. Избавляться нужно не от этих причин, а от людей, которые считают себя в праве решать, как тебе жить.        Андрей точно понял, о чём говорил Саша. Он получил свой первый взрослый урок в десять лет, сидя с Сашей в коридоре. В десять лет он понял, что больше не хочет, чтобы Саши не было. Андрей понял, что проблемы появились не из-за Саши. Он даже понял, что проблемы появились не у них, а у окружающих. И они будут всегда.        Храменко в его представлении больше не был выше на целую голову. Он стал каким-то маленьким и незначительным. Шумом на фоне.        Андрей знал, что драться — плохо. Он пообещал самому себе, что постарается больше не драться. Но тоже он про себя чётко понимал: молчать, терпеть, подстраиваться не станет никогда.