Цифры

Он снова обливает его кипятком. Недавно просто сладкий чай, что спокойно плескается в фарфоровой чашке с кусочками сахара на дне, оказывается оружием в руках высокого шатена. Он сильно злится и не может себя контролировать. Впрочем, он и не пытается. Ему очень хочется оскорбить и унизить оппонента. Липкие капли растекаются по лицу и тонкой шее, оставляя красные ожоги на бледной шелковой коже. Рыжеволосому невыносимо больно от одного лишь взгляда карих глаз, где слишком много немых слов. Чуя игнорирует физическую боль, чтобы не сказать лишнего. Это лишь усугубит ситуацию. — Я устал… — тихо говорит Осаму хриплым от курения голосом, в котором когда-то звенела радость. — От чего? От обеспеченной и хорошей жизни? Или от моей бескорыстной любви к тебе? — резко выплевывает Чуя. Шатен кусает обветренные губы, на них снова образуются мелкие ссадины и трещины. У него уже нет былых чувств, которые заставляют бежать с работы домой, чтобы слиться в нежном поцелуе с персиковыми губами Чуи. Теперь его даже вид Накахары угнетает. — Семь лет звучат как приговор, — серьёзно и очень резко произносит Дазай, небрежно отталкивая пустую чашку. — Разве сам не чувствуешь тошноту от моего присутствия? Накахара хватает его за воротник белой рубашки и сжимает с неистовой силой, до треска ткани. Ему уже постепенно надоедает бессмысленный разговор, который, по обыкновению, ни к чему не приведёт. Рыжий хочет кричать о своей любви, которую он каждый день отчаянно придумывает, составляя лучший сценарий. Только вот у него уже ни на что совершенно нет сил. — Ну ты и тварь, Осаму, — стиснув зубы, шипит Чуя. От безысходности Накахара лишь прожигает его взглядом, а после отталкивает Дазая, оголяет запястье и бьёт по месту, где красуются чёрные цифры, ещё совсем недавно имеющие смысл. Мелкая дрожь неожиданно пробирает его тело, и он судорожно смотрит в одну точку на теле Осаму. — На твоей шее… На шее… — Чуя задыхается от слёз, не в силах произнести что-то внятное. Дазай прикладывает холодную ладонь к тому месту, куда так пристально смотрит рыжий парень. По коже рассыпаются мурашки. Ему моментально становится не по себе от горьких слёз, что как бы обрамляют небесно-голубые глаза Чуи. А он ведь когда-то в них влюбляется до потери пульса… — Наши обещания — сплошная ложь, — на выдохе произносит Осаму. Тахикардия даёт о себе знать. Беспокойное сердце, кажется, стремится сломать грудную клетку и невидимую стену непонимания, что строится на протяжении долгих лет. Дазай растерянно бьёт себя в грудь покрасневшими костями пальцев. А спорить и что-либо доказывать нет смысла. Причину частых ссор уже давно поедают изголодавшиеся демоны их сознания. Они обмениваются заинтересованными взглядами, и раздражение застает обоих врасплох. Дазай больше никогда и ни за что не намерен терпеть. Он это чувствует, но, кажется, все же путает с чем-то другим. Запутанный и загнанный в угол он хватает руку Чуи резким и грубым движением. Слишком громкий вдох отчётливо слышен в полупустой кухне. Лишь тихое рычание, вырывающиеся из глотки, свидетельствует о его злости. Дазай прежде долго размышляет, а потом разбивает чашку об деревянную поверхность стола. Симпатичная вещица из нового сервиза разлетается на множество разнообразных осколков. Чуя усмехается его глупому поведению: — Как это мило, неполноценный человек. Расскажи же мне обо всём, что чувствуешь! Вздымающаяся грудь едва ли не трещит по швам. Шатен раздражен, но не понимает почему. Он не умеет контролировать гнев и не может научиться самообладанию. Детские обиды для него всё ещё имеют смысл. И оттого Чуя желает, чтобы он потерял зрение или память, и не видел всего того, что неистово отталкивает. Слишком сумбурные действия начинают пугать даже самого исполнителя. Накахара же лишь терпеливо ждёт. Дазай зажимает между подушечек указательного и большого пальцев крупный осколок, который, кажется, откололся от середины. На его лице лишь одно замешательство, а губы искажает немой крик. — Чего же ты застыл, неполноценный человек?! — у Чуи болит горло, однако это не мешает ему продолжать говорить, напрягая ослабшие связки. Он не понимает, зачем произносит всё это, но молчание для обоих уже постепенно становится слишком громким. Дазай изображает оскал, но получается как-то криво. Ему уже нет дела до светлых кроссовок, что натирают ноги, и до парных браслетов на запястье. Раздражение уходит на второй план, когда голубая вена, сильно выделяющаяся на лбу, начинает пульсировать. Каштановые волосы всё равно мешают глазам, даже после того, как их закрепляют парой заколок. На лице издевательская ухмылка, которая плохо скрывает страх. Чуя боится. Слишком сильно боится, чтобы противостоять. Шатену уже нечего терять, он портит всё на протяжении семи лет и сейчас считает, что пора сжигать мосты. От безысходности он всё-таки решается начать с цифры «1», чернила которой находятся под кожей уже достаточно давно, чтобы потерять свою важность. Парень, вероятно, постепенно забывает, что обыкновенная цифра много значит для Чуи. Шатен безжалостно пронзает полупрозрачную кожу фарфоровым осколком. Плоть делится на двое и под ней видны узлы синих вен. Признание, которое выражают цифрами, всё ещё остаётся понятным. У Осаму дрожат руки, и он едва ли не расшифровывает аббревиатуру вслух. Ему ни за что нельзя это делать, он уже допускает ошибку. Накахара теряет чрезмерно много крови. Дазай медленно, словно испытывая терпение, рассекает кожу, а за осколком, что постепенно рассыпается на мелкие крошки, тянется дорожка крови. Противное ощущение вызывает боль под диафрагмой. Истеричный крик рвётся наружу, чтобы остановить бессмысленные жертвы. Чуя готов скулить от невыносимой боли в запястьях, по которым тонкими полосками стекает вязкая жидкость. Он чувствует, что его тело постепенно отказывается двигаться, мышцы сводит невыносимой судорогой. У него начинает темнеть в глазах, когда Осаму цепляется острым уголком за участок кожи, где находится последняя цифра, и вспарывает его резким движением. Однако кожа поддаётся не сразу, и он лишь приносит лишние страдания. По лицу шатена начинают течь слезы, когда красивая татуировка превращается в одну сплошную кровавую рану, где виднеется бледно-красное мясо с жёлтыми вкраплениями и натянутыми венами. Лужа крови чавкает под его ногами, а красные пятна появляются и на рубашке. Осаму невольно трогает свою татуировку на жилистой шее, где по ощущениям словно вот-вот возникнет ожог. Он слишком резко осознает, что любовь не тает на глазах. Дазай лишь забывает о ней на какое-то время, чтобы сделать Чуе неестественно больно. Понимание приходит слишком поздно, ведь остановиться уже невозможно. Рыжеволосый падает на пол, больно ударяясь коленями об плитку с незамысловатым чёрным узором по краю. Накахара мало что различает вокруг себя, но отчётливо чувствует тёплые объятия Осаму. Он даже не задумывается над его поступком, просто прощает. Ненависть постепенно атрофируется в нём, ведь он уже эмоционально выгорает. — Прости меня, Чуя, прости… Прости, пожалуйста, — нервно шепчет Дазай, обжигая пораненные руки Чуи поцелуями холодных губ. — Надеюсь, ты помнишь… что… — Накахара судорожно глотает свежий воздух, который настойчиво проникает в лёгкие. — Один. Пять. Четыре. Пять…