Я бы прыгнул в эту реку...

      Я бы прыгнул в эту реку.       Ветер так и толкал меня к краю, к бушующей под ногами воде. Тёмная синева, от которой так и веет леденящим холодом.       Воздух словно застревает в горле, не желая спускаться в лёгкие. Но внутри у меня пожар. Недавно выпитый соджу, дарит мнимое, лживое тепло, растекаясь по организму. Губы щиплет, а глаза слезятся, застилаемые белесой пеленой.       Я прыгнул бы?       Не проходит дня, чтобы я не видел своего имени, всплывающего в новостной ленте. Издевательства. Жестокость. Школьный хулиган. Агентство не давало опровержений. Эксклюзивное интервью учителя. Извинения. Расследование. Разрывают контракт. Удаляют фотографии. Приостанавливает концертную деятельность.       Слова гулким эхом крутятся в голове. Каждый день, каждый час, каждую минуту. Пока я глушу боль тренировками, жую чаджанмён, вкуса которого не ощущаю, пытаюсь уснуть... Я не могу перестать думать об этом.       Я просто хочу, чтобы это эхо замолкло. Я бы хотел кричать, плакать, биться об эти серые камни, пока не перестану чувствовать хоть что-то. Но крики уже не помогают, а слёзы словно высохли где-то внутри меня. Как же я устал бороться с тем, что происходит вокруг. Бороться с самим собой...       Мгновение назад мне казалось, что я готов сделать последний шаг. Я бы прыгнул в эту реку, если бы был один. Но такой знакомый, уже ставший родным, голос Чана вырвал меня из цепких лап отчаяния.       - Ты уже замёрз, нос весь красный. Давай поедем обратно, Хёнджин-а, - он аккуратно, но уверенно поправил мой шарф.       Он стал таким взрослым и сильным. Бан Чан всегда поражал меня тем, что умудрялся быть весёлым, безбашенным парнишкой, а уже через секунду мог стать действительно серьёзным и сосредоточенным. Он умудрялся быть для нас и другом, и старшим братом, и учителем, и иногда даже отцом.       В последние дни мне казалось, что он стал ещё старше. Он всё чаще хмурился и надолго задумывался о чём-то. И всегда был рядом...       От алкоголя мысли стали такими неуловимыми. Скользкие, юркие рыбы, выскальзывающие из пальцев и исчезающие в мутной воде. Новое для меня ощущение опьянения не дарит никакого успокоения, лишь усиливает лихорадку. Как же я хочу, чтобы всё это прекратилось.       - Простудишься, - продолжает ворчать лидер. Его нос и глаза покраснели от холода и ветра. А ещё он пытается улыбаться. Грустно.       Перед глазами вдруг всплывает мамино лицо. Она также улыбается и говорит, что всё будет хорошо, говорит, как сильно они с отцом меня любят. Но я вижу её глаза полные боли и сожаления. Ей страшно. Также страшно, как и мне, возможно, даже больше.       Моя дорогая мама. Мой отец. Я так хотел, чтобы вы могли мной гордиться. Хотел стать сильным, стать вашей опорой. А что сейчас? Столько тревоги в ваших глазах. Неужели я вас подвёл?       Холодный влажный ветер пробирается под куртку, бежит по спине, пробирается под шарф и хватает за горло. А под ногами продолжает шуметь вода. Как же страшно.       - Я не могу поверить в это, хён. Неужели я действительно настолько ужасный человек? - легче глядеть в тёмный омут реки, чем в его добрые, грустные глаза. - Я правда причинил кому-то столько боли своими словами?       Чан молчит. И я чувствую на себе его взгляд. И знаю, что если оглянусь, то увижу в них всё тот же немой вопрос: "Как тебе помочь? Как тебе сказать?"       А под ногами о камни бьётся вода. Хочется, чтобы эта музыка встревоженной стихии поглотила мои мысли. Река, помоги мне... Выжить или сдаться?       - Ты вовсе не плохой человек, - голос Чана, подхваченный колким ветром, уносится прочь. - Школьные годы - тяжёлое время. Кого из нас не обижали и унижали? Кто из нас сам не подшучивал над другими?       Если это правда, если я действительно причинил столько боли, то... Может всё так и должно быть?       Я помню школу, помню наш класс. Всегда шебутной, сложный во многих отношениях. Помню едкие шуточки парней, спрятанную сменку и дружный хохот. Тогда это казалось почти нормальным. Мы все такими были...       - Но... - не знаю, что хотел сказать, мысль ускользнула в последний момент. А я так и остался стоять с приоткрытым ртом. Где-то внутри, в области груди настоящий ураган. Ледяные осколки боли и ветра сражаются с пламенем гнева и алкоголя.       Это словно снежок, брошенный мною в детстве во время игры. И все эти годы он катился по снежным склонам, чтобы настичь меня, когда станет огромным снежным валуном.       Кто бы мог подумать, что один снежок, однажды, может вернуться. Вернуться и разрушить мою жизнь.       - Я знаю тебя. Знаю доброго, чуткого и ранимого Хёнджина. Знаю, что ты никому не желаешь зла. И парни знают. И Стэй, неужели ты думаешь, что они не знают? - его голос тоже срывается. Столько отчаяния и боли вокруг.       - Стэй... - тихо выдыхаю тёплые клубы пара. Связки сковывает холод, продолжает царапать гортань.       Скольких я разочаровал? Я мечтал быть примером, частью той силы, что помогает людям подняться, а что теперь? Мне самому не встать, не подняться с колен. Я так напуган, так устал бороться. Каждый день работать, выбиваться из сил в зале, только бы заглушить эти чувства. Лишь бы поверить в то, что я действительно могу стать лучше...       - И ты не один сейчас. И не останешься один. Мы все будем рядом.       "Все..." Я не могу об этом не думать. Как можно забыть, что мы начинали этот путь вдевятером? В самом начале мы чуть не потеряли Минхо и Ликса. Мы все помним те слёзы и смятение. Как же разрывалось сердце, когда их не было в репетиционном зале...       А потом тоже были обвинения, заявления, письма, расследования. Нас так внезапно стало восемь. Я не хочу сравнивать, боюсь, что это повторится. Мы все этого боимся, все гоним от себя воспоминания. Но того, что случилось, так просто не выкинешь.       Я не хочу уходить! Я не могу оставить их всех...       Чан легко касается моего плеча, сжимает руку и тянет прочь от каменистого берега реки. И я послушно иду следом. Ноги кажутся ватными, заплетаются. Не знаю, что будет дальше, не знаю, что мне делать.       Но... Я бы прыгнул в эту реку. Прыгнул бы. Если бы не было тех, кто утонет в ледяных волнах вместе со мной. Если бы не было тех, кто не сможет простить себе мою слабость.       Я не могу всё так закончить. Я не могу подвести их ещё больше. Моих родителей, мою группу, мою семью... Я знаю, что мог бы просто сделать ещё один шаг, и мрак реки вместе с последним бьющимся внутри теплом забрал бы мои тревоги, боль, обиду и этот опустошающий страх.       Но это не конец, не выход. Только не для тех, кто мне дорог, для тех, кому дорог я. Я не хочу ломать их души, не хочу быть причиной их слёз.       Я смотрю на широкие плечи Чана и чувствую, как в груди расползается тепло. И причиной тому далеко не соджу или пуховик. Какой же я иногда идиот.       Чан знает, о чём я думал, глядя на воду, всё понял. От того, держит за руку так крепко, от того так зол и полон суровой решительности. Он бы прыгнул в эту реку. Даже не успел бы задуматься о себе. Он бы прыгнул в эту реку, следом за мной.       - Хён, прости... Я не хотел! Я ничего этого не хотел, хён... - в глазах вдруг появляются слёзы, дыхание сбивается.       Тело окончательно перестаёт слушаться и я содрогаюсь от внезапно нахлынувших рыданий. Больше нет сил держать это внутри. Из горла рвётся хриплый крик. Пальцы сжимают чёрную холодную ткань его куртки.       - Простите меня...       - Пойдём домой, братишка. Пойдём, - Чан мягко гладит меня по волосам, почти шепчет. - Феликс уговорил ребят помочь ему с пиццей и шоколадным печеньем, - каким-то неведомым шестым чувством, я ощущаю, что Чан слегка улыбается. - Всё будет хорошо.       Я так хочу в это верить, это последнее, что мне остаётся.       Река шумит за спиной, поёт свою печальную песню. А мы медленно бредём прочь от неё по серым скользким камням.