приют одиночества

Он — одиночество. Его рвёт кровью, когда он падает на каменистую землю. Он весь в ней, весь — алые ручейки бегут по рукам, впитываются в одежду, стекают по лицу, заменяя собой пот и слёзы. Он бы плакал, но у него нет сил — и только зияющая рана на лице продолжает кровоточить, и капли стекают по щеке, не сдерживаемые ни перевязью, ни мольбами, ни отчаянным шёпотом прекратить. Сегодня — особенно. Вход в переплетение тоннелей — чёрная, непроглядная бездна, и он заползает в неё, не вслушиваясь во тьму, не выискивая отчаянно врагов и чужое присутствие. Рано или поздно узнает. Он всё равно не умрёт. Сталь Эмина поёт, дрожит, криками отдаётся в сжимающей рукоять ладони, но он лишь опирается на него, пытается встать. Ползти нельзя. Где угодно, только не здесь. Здесь — святая земля. Здесь живёт его божество. Ему не нужен свет, чтобы пройти по ветвящимся чёрным пещерам; он помнит их наизусть. Он провёл в них — он провёл в них… Года или месяцы, или недели, или столетия, и он не знает, потому что дни сплываются в вязкую кашицу сражений-ненависти-боли-мрака-горя-отчаяния-верности-любви-надежды — света. Который вспыхивает, когда подкашивающиеся ноги приносят в грот, и последние силы он тратит на то, чтобы осветить его. Он — неудача. Огоньки зажигаются неровными бесформенными всполохами; он ещё не придумал, что сделать с ними, не подобрал подходящей формы. А если и подобрал бы — не смог бы воплотить её сейчас. Но хватает и того, что огни замирают в воздухе, белые, призрачные, и освещают… его. Его Высочество наследный принц смотрит на него со стены своими светлыми ласковыми глазами, и теперь, когда он валится на колени, подняться уже не получается. Он просто смотрит вверх — на своё божество, нарисованное его собственными руками, выведенное дрожащими пальцами, устланное бесконечными молитвами, срывающимися с потрескавшихся губ. В этой пещере Его Высочество лишь один; он ещё не успел заполнить её его образами. Где-то в алькове неподалёку стоит его статуя, незаконченная, непростительно безобразная — совсем недавно он в приступе бешенства разбил её, недостойную, изрезал каменными осколками себе все руки, а потом умолял простить его. Кровь по лицу стекала так, будто действительно была слезами. — Ваше высочество… Его голос булькает. Рот наполняется кровью. Он зажимает его ладонями — Эмин падает на землю, вибрирует отчаянием, требует чего-то неясного, но болезненно-нужного; но он не знает, чего от него может требовать осколок его души. Почти чёрная, кровь стекает по его пальцам, когда он всё же подползает к своему божеству. Он — проклятие. В нём самом ещё бурлят остатки божественности. Она липнет к нему, как расплавленное стекло, и её сияние и блеск не приносят ничего, кроме оглушающей пустоты. Зачем, зачем она ему — кому угодно — вообще нужна, когда небеса сами отвергли единственное, что среди них было прекрасно? Когда он отрёкся от неё, он думал — она уйдёт. Источник её опустеет, как вмиг пересохший колодец. Но нет, она плещется где-то внутри и обжигает, и переплетается с его силами, и пытается пробраться куда-то глубже, чтобы смешаться с самой его сутью — и он так боится её. Он так боится, что она заставит его, вынудит стать таким же, какими были все остальные. Все они, ничтожные, ни единого пальца Его Высочества не стоящие божки, которые смотрели на него — на них обоих — как на грязь, на поветрие. Вот только он сам хотел этого; а Его Высочество — нет. Он падает перед ним, заваливается на бок. Переворачивается на спину, чтобы смотреть на него снизу вверх, как ему и положено. Огоньки почти все потухли. Лишь несколько продолжают освещать изображение на стене — такие слабые, такие хрупкие, как он сам. Но Его Высочество смотрит на них с лаской. С любовью. Но только не на него. Слишком низко. Он — несчастье. Из горла рвётся воющий звук. Где-то у входа металлически звякает Эмин, царапая о камни. Рука тянется вверх, к Его Высочеству, в попытке схватить, прикоснуться, но только не удержать. Кто он такой, чтобы удерживать? Кто он такой, чтобы умолять о единственном взгляде? Он ведь уже получил его, получил множество. Он получил заботу, он говорил с ним, он был рядом, он делал, что мог — так мало, так недостаточно, беспомощный, жалкий. Изодранный рукав падает, оголяя предплечье. Узоры чернил заливает кровь. Даже здесь — умудрился испачкать. Пусть и знал с самого начала — разве достоин он, чтобы на своём грязном теле писать его имя? Как он посмел? Как его можно простить? И зачем, и с чего? Пальцы ложатся на подол нарисованного ханьфу. Скользят вниз по шероховатостям камня. Оставляют за собой прерывистые кровавые линии. Он всё равно не отнимает руку. Ненавидит себя за это. Но не отнимает. Только безмолвно шевелит губами в бесконечном «Клянусь, я клянусь, я клянусь». Обещает всё исправить. И это не пустые слова — он это сделает. Он выберется из этого проклятого места. Он отмоется от крови. Он сдерёт с себя, вытащит изнутри проклятую божественность, и вернётся к нему, и будет служить — хотя бы издалека, хотя бы незаметно, — пока не разрушится его бессмертная душа. А начать можно будет, смыв кровь с его одеяний. Ногти царапают холодную стену. Клубящаяся чернота подступает со всех сторон. Из самого уголка глаза — она наплывает, убаюкивает, по крупицам утаскивает плывущее сознание. От одежд Его Высочества пахнет цветами, которые пошли в краску. Губы едва заметно подрагивают, когда он думает об этом. Так и должно быть. Его бог — он должен быть окружён цветами, не кровью. Цветами и светом. Заботой. Такой же заботой, какую он даёт сам. Он прижимается к его подолу лбом. Сжимается в комок у его ног, забыв о разбитой статуе; о валяющейся на входе сабле; о пылающей боли, волнами пробегающей по всему телу; о божественном свете, разъедающем душу; о страхе; о своей слабости. — Я обязательно вас найду, — бормочет он беззвучно, едва ощутимо касаясь губами самого краешка нарисованных одеяний. Самое большее, что он может себе позволить. Последние огоньки затухают. Взгляд застилает тьмой. Он засыпает — может, и умирает в очередной раз. Но он не против. Он сделает всё, чтобы исполнить своё обещание. Сколько бы тысячелетий у него ни ушло. Лишь бы ещё хоть раз ощутить на себе тот добрый, тот приветливый взгляд. На губах застывает улыбка. Рука безвольно падает на каменный пол. Он — бесконечная верность.