Это важно

Ты знаешь, что бабочки не видят своих крыльев? Темно. Росчерки (росписи?..) фонарей видны в открытом окне. Они освещают спящий город, кажется, сговорившись с облаками, и закрывая лунный свет. Ночь уже слишком поздняя. Дазай подходит ближе к окну. В комнате нет зеркал — никто не хочет видеть это страшное чудовище, в которое он превратился. Он не хочет видеть чудовище, которое из себя сделал сам. Зато его видит темнота. Насквозь. Дазай так обнажен перед ней. И перед ее вечной подругой — тишиной, которая, кажется, звенит так громко, что однажды взорвется, — тоже. Он смотрит на свои дрожащие руки. Разматывает белые бинты, что сейчас принимают неприятно-желтый оттенок. Усмехается. Недавние шрамы в этом ядовито-рыжем свете кажутся черными. И это забавно. Ты — та самая бабочка. Ты не видишь свои крылья и думаешь, что не можешь взлететь. Одасаку не врет. Наверное. Это не в его привычках — не в его возможностях. Но Дазай не верит. Одасаку тоже видит его насквозь. Знает о нем почти все (как и то, что бабочкой Дазай быть не может), и все еще не уходит. Одасаку не врет. Он говорит прямо, просто, без намеков и предубеждений. Смотрит открыто. И считает так искренне-искренне. По полу веет холодом, и Дазай падает на колени. Одасаку не будет его любить. Одасаку слишком хороший для его бесконечных злости и боли. Пусть даже это и не признает. Может, Дазаю надо тоже что-то сказать? Дазай, я не идеал. Ты знаешь об этом не хуже меня. Чушь. Одасаку — ангел. Хоть он себя так назвать и не позволит. Темный ангел, может быть.? Дазай не умеет складывать слова, но так, кажется, лучше. У Одасаку большие черные крылья, в которых можно запутаться. Они почти такие же, как эта комната — темные, тихие… Но только с небольшим отличием: они теплые. Одасаку — темный ангел, ради которого стоит жить. Это важно. Это настолько важно, что надо записать это прямо сейчас. Записать и скрыть. Навечно схоронить, будто этого больше никогда не будет. В комнате столько хлама — Дазай часто подбирает его, как маленький ребенок. И таскает сюда. В комнате откуда-то лежит пачка фломастеров. Новых. Пишущих. Дазай прислоняется к окну. «Бабочка, что не верит, что может летать», — на все предплечье, заходя на черные страшные шрамы, как-то размашисто и небрежно. И, ниже: «Темный ангел, ради которого стоит жить», — аккуратным почерком, чуть более узким и мелким. Красиво. Свое — красным, Оды — фиолетовым. Потому что красный от слова красивый. А фиолетовый какой-то спокойный. Как Одасаку. Какая чушь… Просто первые попавшиеся фломастеры были именно этих цветов, и никакого символизма. Дазай завороженно смотрит на эти слова. Они очень важные. Проводит по ним холодными пальцами, забывая, что те не объемны. Кажется, он хочет их выучить. Все углы, кривые линии, и чуть смазанные окончания. Хочется повторить их перманентным маркером, чтобы оставить там навсегда. Кажется, можно дышать. Он больше не один. (они будут рядом хотя бы так). В комнате становится совсем холодно, но он этого не чувствует. Кажется, он в чьих-то теплых объятиях. «Говорят, чтобы не резать свои руки, надо нарисовать на них бабочек, — вспоминается совсем внезапно. «И если ты все-таки сделаешь хотя бы один порез, ты убьешь их». Смешно. Интересно, а это действует, если Дазай прямо сейчас одну такую написал? Наверное, нет. До рассвета остается всего ничего: он понимает это по просыпающемуся городу. В высотках зажигается свет, а фонари кажется более тусклыми. Луну так и не видно. Дазай ненавидит дни куда больше, чем вечера и ночи (кроме тех дней, когда он видит Одасаку). Он берет в руки бинты и скрывает под тройным слоем написанные этой ночью слова. Никто никогда не ранит Дазая Осаму в левую руку.