sour grapes

Шэнь Цинцю выводил Лю Цингэ из себя. Новостью это не было — ни для самого Шэнь Цинцю, ни для Лю Цингэ, ни для бесчисленных адептов пика Байчжань, которым постоянно приходилось наблюдать, как их глава, бормоча себе под нос ругательства, после встречи с Цинцю остервенело «тренирует» очередного несчастного, попавшегося под горячую руку. В последнее время, однако, ситуация обострилась. И проблема была в том, что Шэнь Цинцю стал просто невыносим. При одном взгляде на него в груди Лю Цингэ и так вспыхивал зудящий, полыхающий, кусачий огонь, от которого спирало дыхание, но теперь он буквально не находил себе места, и виной всему была бесконечная — раздражающая — тоска, засевшая в глубине глаз Цинцю. Сначала Лю Цингэ не понимал, в чём дело. У Шэнь Цинцю не было поводов расстраиваться — в последнее время никто ни на кого не нападал, никто не умирал и из глубин демонического мира не вылезали никакие чудовища. А потом догадался — разумеется, чудовища не вылезали; проблема была в том, что главное чудовище в демонический мир вернулось. Лю Цингэ вообще не понимал, почему Ло Бинхэ торчал на горе Цанцюн больше, чем в своём собственном дворце, со всеми его жёнами, наложницами или кем они там ему были; он давно уже превзошёл своего учителя и ростом, и силами, однако все равно раз в несколько недель возвращался на родной пик и таскался за Цинцю хвостом. Даже ночевал в бамбуковом доме, как десятилетка, боящийся спать без родителей. Но оставаться в человеческом мире постоянно он не мог, и вот уже несколько недель как на горе воцарилось блаженное отсутствие демонических выродков. И Шэнь Цинцю это явно не нравилось. При мысли о том, что он скучает по своему ученику, высокому, наглому, заносчивому — и красивому, как подсказывали шепотки некоторых адептов, — огонь в груди Лю Цингэ кусался так, что хотелось пойти и проткнуть Ло Бинхэ мечом. Он бы так и поступил, но не успел, потому что однажды на него словно вылили ушат ледяной воды, мгновенно остужая бушующее пламя. В тот день он в очередной раз принёс Шэнь Цинцю веер, который тот забыл на Байчжане, и застал его за дневным чаем. Цинцю задумчиво и недовольно водил пальцем по тарелочке с рисовыми шариками, но не притрагивался к ним, только вздыхал. А потом сказал то, что вызвало у Лю Цингэ искажение ци, видимо, по-другому своё состояние он объяснить не мог. Он сказал: — Надоела местная еда. Надеюсь, Бинхэ скоро вернётся. Он отлично готовит. И два дня спустя Лю Цингэ обнаружил себя на кухне впервые за… Он не помнил, когда в последний раз готовил даже себе, не говоря уже о ком-то ещё. Не было нужды: в семье был повар, на горе Цанцюн — столовая, а с достижением бессмертия заботы о пропитании вообще отошли на второй план. Но он был уверен, что справится. Что угодно, лишь бы стереть с лица Шэнь Цинцю недовольное выражение и вернуть себе, наконец, душевное равновесие. Он был хозяином пика Сотни Битв, в конце-то концов! Он победил тысячи монстров, он владел мечом, как продолжением руки, он должен был управиться с одним каким-то ножом, он… Закончил первую попытку приготовить хоть что-нибудь, мрачно рассматривая яркий и длинный порез, оставшийся от ножа на ладони. Да нет, быть такого не может. Во второй раз он сумел не порезаться — хотя рукоять ножа лежала в руке непривычно, отказывалась перехватываться, как меч, постоянно скользила и норовила провернуться, — зато быстро понял, что сложно приготовить нечто съедобное, когда точно не уверен, что именно туда входит. …Хоть где-то на Цанцюн должен был найтись сборник рецептов, ведь так? И именно эта мысль стала предвестницей конца. Продукты сгорали. Падали на пол. Портились. Блюда оказывались слишком солёными, слишком пресными, слишком острыми, слишком кислыми. Рис упорно не желал превращаться в мягкую рассыпчатую кашу, предпочитая либо слипаться в каменные комья, либо развариваться в непонятную клейковину, притрагиваться к которой не хотелось. Мясо то истекало кровью, то сгорало в угольки, попутно задымляя кухню так, что несколько раз к дому Лю Цингэ даже сбегались адепты, которых тот прогонял одним только яростным взглядом. Но он не сдавался. Он стирал с лица рисовую муку, или капли крови, или утиные перья, или сажу, или соусы, и упорно доказывал себе, что не может проиграть Ло Бинхэ нигде, включая готовку. И тогда Шэнь Цинцю перестанет прятать за веером кислое лицо, и тогда Лю Цингэ перестанет беситься… А когда в голову закрадывались мысли, что оно того не стоит, проходило очередное собрание глав пиков, или Шэнь Цинцю со скуки заявлялся на Байчжань, или Лю Цингэ находил очередной его веер и шёл на Цинцзин, и Шэнь Цинцю вскидывал на него свои зелёные глаза, прикрывал веером незаметную улыбку и спрашивал о чём-нибудь отвлечённом, и Лю Цингэ забывал, почему вообще хотел сдаться. А потом Шэнь Цинцю пришёл к нему домой прямо посреди кухонного боя. — Само… Кхм, шиди Шан упоминал, что в последнее время пик Байчжань тратит больше денег на продукты, чем на ремонт. Мне стало интересно, — сказал он и подошёл прямо к Лю Цингэ, у которого все руки были перепачканы налипшим на них рисом. Глаза его слегка поблёскивали, словно он сдерживал усмешку, уголки губ едва заметно приподнялись, а потом он чуть склонился к Лю Цингэ и сказал, словно посвящал в тайну: — Но на самом деле он отправил меня, потому что слишком боялся прийти сам. Пламя в груди почему-то полыхнуло. И расползлось по всему телу, потому что к щекам прилил жар. На кухне стало душно. — Это для сестры, — сказал Лю Цингэ до того, как успел подумать. Брови Шэнь Цинцю поползли вверх. — …Ладно, — ответил он. Лю Цингэ не понимал, зачем солгал — он ненавидел врать, это Шэнь Цинцю постоянно лукавил и недоговаривал, это что, заразно? Шэнь Цинцю на него как-то… влияет? — Шиди Лю не откажется принять помощь? — Угу, — буркнул он. И только когда изящные длинные пальцы аккуратно вытащили из его ладони мешочек с рисом, он понял, что допустил худшую стратегическую ошибку. Он же готовил для Шэнь Цинцю. Он не мог готовить с Шэнь Цинцю. Но отказываться было поздно, потому что тот уже осматривал имеющиеся ингредиенты, каким-то образом умудряясь ничего не сметать длинными рукавами ханьфу. Тонкие брови нахмурились. — Рис, тофу, свинина, перец, фасоль, капуста, грибы, бобы… Что именно готовит шиди? — спросил он. Как и всегда спокойно, но Лю Цингэ был уверен, что глубоко в душе над ним сейчас издеваются. Он практически видел насмешливый оскал и взгляд свысока, слышал глумливые нотки, но почему-то от этого стало ещё жарче. — Не твоё дело, — отрубил он. Потому что не знал, что ответить. Потому что забыл, что готовил. Потому что Шэнь Цинцю раздражал. Невыносимо. И невыносимо же хмыкал. Совсем тихо, словно не для ушей Лю Цингэ. — Этот шисюн может что-нибудь предложить? Тон его прозвучал странно. Не равнодушно, но и не язвительно, а… Лю Цингэ посмотрел ему в глаза. Заметил в них интерес. Раздражение немного ослабло. — Попробуй, — коротко сказал он, глядя, как тут же загорается взгляд Шэнь Цинцю. — Свинина в кисло-сладком соусе с рисом и суп с тофу и грибами, — сказал он тоном, не оставляющим возражений, и бесцеремонно подтолкнул Лю Цингэ бедром, заставляя его посторониться. — Но одну порцию я заберу себе. Лю Цингэ просто смотрел на него, не отводя взгляда, и почему-то забывал, как дышать.

***

Когда Шэнь Цинцю предложил свою помощь, Лю Цингэ решил, что тот действительно умеет готовить, но очень быстро до него дошло, что такой надменный белоручка в жизни бы не притронулся к плите, а даже если притронулся бы — с чего бы он тогда скучал по готовке своего Ло Бинхэ? На кухне Шэнь Цинцю оказался таким же, как и обычно — но вместе с тем, совершенно другим. Большую часть времени он просто слонялся, рассматривая безделушки и трогая пучки сухих трав, обмахивался веером и бросал отрывочные фразы, обычно касающиеся умений Лю Цингэ: например, что он неправильно держит нож, что добавляет слишком много приправ, слишком мало приправ, неправильные приправы; что в супе должна быть вода, и что там должна быть не одна только вода — как будто Лю Цингэ никогда раньше не видел суп. Поэтому в первый день они справились примерно так же, как Лю Цингэ справлялся один. Своеобразно. Шэнь Цинцю, попробовав свинину, побежал пить воду, кашляя и обмахивая веером подозрительно красное лицо. Лю Цингэ посмотрел на практически алое мясо и коротко бросил: — Я не стану кормить этим сестру. — Здравая мысль, шиди, — хрипло отозвался Шэнь Цинцю. От его голоса стало как-то… щекотно. В груди. — Приходи завтра. — Он не знал, что им двигало. Наверное, эта щекотка. Шэнь Цинцю воззрился на него из-за веера. Из-за кашля глаза у него влажно блестели. — Я… — произнёс он. Потом покосился на еду — тоскливо, мечтательно, и закончил: — Этот шисюн будет рад помочь своему шиди. И они начали готовить вместе. Практически каждый день. Именно тогда Лю Цингэ заметил, каким… другим может быть Шэнь Цинцю. Обычно он просто помыкал им, командовал — типичный учитель, строгий и готовый ударить нерадивых учеников веером по пальцам. Он этого не делал, разумеется, но Лю Цингэ видел, как иногда дёргается его рука и сходятся к переносице брови. Не удивительно, что он воспитал себе целую свору покорных щеночков, а не учеников, готовых бегать за ним хвостиком и приносить тыквенные семечки и чай. Но иногда — в моменты, когда Лю Цингэ отходил или отворачивался, отвлекался на что-то — Шэнь Цинцю неуловимо менялся. Лю Цингэ ловил на себе его косые взгляды, сопровождаемые улыбкой. Замечал почти детское любопытство, когда он натыкался на какие-то необычные травы и когда пробовал кончиком языка приправы, мгновенно принимая отстранённый вид, стоило Лю Цингэ развернуться. Иногда — когда тайком пытался что-то порезать, а выходило не слишком хорошо — он шипел себе под нос неслышные ругательства, хмурился, недовольно кривил губы. А один раз порезался и машинально обхватил кончик пальца губами, и Лю Цингэ даже забыл сделать вид, что не смотрит, а Шэнь Цинцю притворился, что ничего не произошло, и царственно заложил руки за спину. Таким он… раздражал меньше. Больше. Лю Цингэ не знал. Он сидел по вечерам за столом на кухне, когда Шэнь Цинцю давно уже уходил, и долго-долго смотрел на собственные руки, иногда с затягивающимися порезами, и ловил себя на мысли, что не хочет возвращения Ло Бинхэ по каким-то неправильным причинам. Совсем не связанным с демонической кровью. А когда он случайно упомянул его — уместно-враждебным тоном, — Шэнь Цинцю фыркнул, открыто, даже не прикрываясь веером. — Не думаю, что он скоро вернётся, — сказал он. — К тому же он слишком взрослый, чтобы продолжать готовить этому учителю. Пусть кормит своих жён. — Позвал бы его, он бы прибежал, виляя хвостом, — недовольно заметил Цингэ. Такая привязанность ему не нравилась. Он попытался скрыть это, ощутив на себе проницательный взгляд, и сложил руки на груди. Но Шэнь Цинцю лишь прикрыл лицо веером. — Если буду постоянно его дёргать, никогда не дождусь внуков, — сказал он и добавил, больше не глядя на Лю Цингэ: — И сейчас меня всё устраивает. Лю Цингэ забыл содрогнуться при мысли о целом выводке демонят с генами Ло Бинхэ; забыл про лапшу, которую они пытались готовить. Цинцю бросил на него быстрый взгляд — заметил, что на него смотрят — и поспешно отвернулся. Что уж говорить, лапша в тот день у них грандиозно не получилась.

***

Никто из них больше не вспоминал, что готовили они якобы для Лю Минъянь. Шэнь Цинцю пару раз предлагал отнести ей самые успешные блюда как жест доброй воли — насмешливо, правда, будто знал, что Лю Цингэ откажется, — а потом и вовсе перестал её упоминать. Просто приходил и требовал приготовить что-нибудь, и они готовили, большей частью переводя продукты и разоряя пик Байчжань. Но иногда получалось неплохо. Не «хорошо», но угольков больше не было, а супы действительно напоминали супы, и рис не разваривался в липкую жижу. Тогда они ели вдвоём. Если выходило вкусно, Шэнь Цинцю улыбался. У него было выразительное лицо. Он мог сколько угодно прикрываться хоть веером, хоть рукавом, но улыбка блестела в его глазах, и никакой тоски в них уже не было. И раздражения он больше не вызывал. Только пламя в груди всё так же кусалось, и всё так же хотелось впиться в кожу пальцами и заставить его потухнуть. Лю Цингэ, может, не был таким начитанным и утончённым, как Шэнь Цинцю, но он не был дураком. Он… понимал, что никакая это не злость. Теперь понимал. Он не хотел, чтобы Ло Бинхэ возвращался. Он не хотел терять повод послушать, как Шэнь Цинцю жалуется на новых учеников своего пика, на новых учеников пика Байчжань, на жару, на холод, на Шан Цинхуа и его демона. Повод увидеть, как он закатывает рукава, оголяя тонкие белые запястья, или как садится у столика и умиротворённо пьёт чай, пока Лю Цингэ борется с какими-нибудь овощами. Он давно уже бросил стараться — если бы блюда выходили лучше среднего, какой смысл был бы Шэнь Цинцю приходить и «помогать» ему? Он знал, что ведёт себя глупо. Чего он не знал — так это что с собой делать. Один человек выводил Лю Цингэ из себя, и этим человеком был он сам. Понятно было, что рано или поздно всё закончится, и всё равно это стало для него неожиданностью, пришедшей в виде человека в чёрно-красных одеждах, мелькнувшего на тренировочном поле пика Байчжань. В руках его был тренировочный меч, а противник — высокий, тонкий, в светло-зелёном ханьфу, похожий на стебель бамбука, — грациозно уворачивался от ударов, даже не парируя, отбиваясь одними только печатями. Лю Цингэ не стал спрашивать, чем этим двоим не угодило тренировочное поле пика Цинцзин, потому что это было последним, о чём он подумал. Шэнь Цинцю дразняще усмехался каждый раз, когда меч не задевал даже его одежд; иногда бросал короткие замечания своему ученику, ровным, почти не сбивающимся тоном, но всё равно облизывал пересыхающие губы и очевидно контролировал дыхание. Пусть они и не сражались всерьёз, Ло Бинхэ был сильным противником. И не только в бою. Лю Цингэ испытал это на собственной шкуре. Он скрестил руки на груди, недовольно глядя на них. Адепты его пика, собравшиеся поглазеть, потихоньку начали расходиться, чувствуя, что иначе они окажутся на тренировочном поле следующими, и когда последний из них скрылся за деревьями, Ло Бинхэ соизволил заметить аудиторию. — Шишу желает присоединиться? — бросил он вызывающе, выпрямляясь во весь рост и ухмыляясь. Но Лю Цингэ не успел даже ответить, как Шэнь Цинцю положил руку ученику на плечо и распахнул бумажный веер, обмахивая поблескивающее от пота лицо. — Думаю, на сегодня хватит, — сказал он. Ло Бинхэ, легко пожав плечами, вернул тренировочный меч на стойку. — Тогда давайте пообедаем? Я так давно у вас не был, хотите, я вам что-нибудь приготовлю, учитель? — спросил он и мрачно зыркнул на Лю Цингэ, ясно показывая, что тот на обед не приглашён. Но он и так это знал, поэтому резко отвернулся. — И в следующий раз идите на свой п… — сорвалось было резкое, но Шэнь Цинцю перебил его: — Спасибо, Бинхэ, этот учитель поест с шиди Лю. Обернувшись, Лю Цингэ уставился на него с приоткрытым ртом, а брови Ло Бинхэ поднялись так высоко, что едва ли не слились с чёрными волосами. — Шишу Лю… вам готовит? — спросил он медленно и недоверчиво. Шэнь Цинцю слегка махнул веером. — Мы готовим вместе, — ответил он. Потом посмотрел на Лю Цингэ и уточнил: — Для Лю Минъянь. И, повернувшись, прошёл мимо Цингэ по направлению к его дому, спокойный и неколебимый. Разве что бросил через плечо: — Идёшь, шиди? Лю Цингэ встретился с ошалелым взглядом Бинхэ, у которого будто что-то замкнуло в мозгу. — Зачем вы… зачем вы готовите для Янь-янь? Она же живёт у меня во дворце? Учитель? И только сейчас до Лю Цингэ дошла абсурдность его отговорки. Абсурдность предложений Шэнь Цинцю отнести Минъянь еду. Потому что Минъянь давно уже не жила на Сяньшу, а без меча Ло Бинхэ путешествовать в мир демонов было весьма неудобно. Пламя в груди взревело так, что отдалось звоном в ушах. Лю Цингэ обернулся на Цинцю настолько быстро, что волосы болезненно хлестнули по щеке, и успел заметить его напрягшуюся спину и застывший в пальцах веер. А потом линия плеч стала мягче, расслабленней, веер опустился, да и не нужен он был — веером было не закрыть красные, почти пунцовые уши. Впрочем, Лю Цингэ не мог его осуждать. Его уши тоже горели, как и всё лицо. Шэнь Цинцю вздохнул. Повернул голову. — Я знаю, Бинхэ, — мягко произнёс он. Лю Цингэ ни разу не слышал в его голосе такой мягкости. И он бы взбесился, что предназначался этот тон не ему, если бы не встретился взглядом с зелёными глазами. Шэнь Цинцю смотрел на него, не отрываясь. За спиной Ло Бинхэ издал какой-то непонятный задушенный звук, и это вывело Лю Цингэ из ступора. — Иди ешь со своим учеником, — бросил он слишком резко, проталкиваясь мимо Шэнь Цинцю так быстро, как мог, чтобы не потерять лицо окончательно. Тот только вздохнул, и до Лю Цингэ донёсся его голос: — Можешь занять кухню, Бинхэ, приготовить что-нибудь для себя. — Послышались лёгкие шаги, и Лю Цингэ рукой ощутил касание свободной ткани. — Я же сказал: этот учитель хочет поесть с шиди Лю. А потом Лю Цингэ ощутил тёплые, шероховатые пальцы, крепко сжавшие его ладонь, и кусачий огонь в груди внезапно охватил сердце мягким теплом. Не оглядываясь, он бережно сжал руку в ответ.