I'm sorry

И-извини, - Ньют кусает губы и смотрит на свои ботинки, после чего бросает на Тину беглый виноватый взгляд, и Голдшейн невольно дергается от этого. Он смотрит так, словно чего-то боится. Не ее. Не себя. Чего-то другого. "Я часто раздражаю людей", - звучит у Тины в голове далеким эхом. Непонимание. Отторжение. Осуждение. Вот его личные демоны, его палачи и судьи. Как же, должно быть, трудно жить с таким набором муторно-тревожных ожиданий. Лита Лестрейндж, наверное, знает о том, какого это - быть странным и отверженным. А может, уже давно забыла. У Тины другие демоны - страх быть слабой и несвободной. И, тем не менее, Скамандер, сам того не зная, незаметно и ненавязчиво рушит эти незримые преграды. Но может ли она сделать подобное для него? Молчание слишком затянулось. Его можно резать ножом, как плотную и студенистую холодную массу. Голдштейн зябко передергивает плечами, а затем берет себя в руки и смотрит на Ньюта нежно, смягченно, вопросительно. - За что ты извиняешься? - спрашивает она с обескураживающей прямотой, что так свойственна ее искренней натуре. Теперь уже Ньют вздрагивает вспугнутой птицей. - Честно говоря, это почти привычка, - он с кривой усмешкой запускает руку в свои изумительно лохматые рыжие волосы. - Давно прилипла ко мне, знаешь... - Это плохая привычка, мистер Скамандер! - голос Голдштейн дрожит не от раздражения - от волнения. Но первое и второе так легко спутать, верно? - Согласен, - Ньют, кажется, совсем ускользает, падая в сеть своей застарелой тревоги. - Прости! - срывается с его губ прежде, чем он успевает подавить порыв оправдаться. Голдштейн хочется заплакать. Поэтому ее глаза слегка темнеют, а губы сжимаются практически в линию. - Нет, мистер Скамандер, я не могу вас простить, - говорит она быстро, отрывисто, почти официально. - Нет, я не могу простить вам... вашего обаяния, вашего острого ума, ваших добрых глаз, ваших рук, которые так нежны... ко всему уязвимому. Я не могу простить тебе, что ты самый лучший на свете, Ньют! Последняя фраза произносится отчаянным громким шепотом, и Скамандер снова в удивлении поднимает на нее взгляд. - Ну, я не думаю, что я и в самом деле... - начинает он суховато и неуверенно. - Для меня - да! Всегда, - перебивает Голдштейн и потирает друг о друга некстати вспотевшие ладони. Когда Ньют порывисто обнимает ее - сам, абсолютно добровольно! - Тина боится вдохнуть. И боится задохнуться от болезненной нежности, что скрутилась внутри безнадежно запутанным клубком. Она лишь спустя несколько секунд касается его плеч и спины. Мягко, тепло. Невесомо. - Извини, - с кривой усмешкой бормочет она в его плечо, не то колюче передразнивая, не то невольно перенимая на миг его ношу (скорее, конечно, второе). Первый поцелуй их тоже отчаянный, нелепый, но невероятно искренний и долгий. - Ничего, - Ньют заправляет ее темную прядь за ухо (очень бережно). - В конце концов, дурные привычки заразительны. После этого они синхронно улыбаются с глубоким облегчением. - Придется ко многому привыкать, да? - уточняет Скамандер с едва заметным лукавством во взгляде и голосе. Голдштейн подхватывает его недосказанную мысль на лету и незаметно прячет куда-то в область сердца. - У нас достаточно времени, - отвечает она после короткой паузы. - Да, - соглашается Ньют уже серьезно. - Целая вечность.