Что не зависит от законов физики

Даже когда график работы не отличается особой напряжённостью, пара Дней Свободы от забот никогда не будет лишней – я убедился в этом уже давно. В Ехо всё было относительно спокойно: сновидцы, кельди, редкие Мятежные Магистры, не отличающиеся амбициозностью планов, да пара портовых нищих, случайно стащивших с одного из суден кумонский амулет. С последним пришлось повозиться, разгребая последствия, конечно: в неумелых руках артефакты могут быть опасны. Но в целом – жизнь шла своим чередом, и не происходило ничего эдакого, разве что зима стояла необычайно суровая по здешним меркам. Например, сегодня, если прикинуть по Цельсию, наверняка было минус семь, а то и все десять градусов. Мы с Шурфом выбрались на Гребень Ехо, вдыхали ароматы всевозможных трактиров, смешивающихся с запахом реки, но так и не решили, чего бы хотели отведать больше – и просто гуляли. Шурф пребывал в странно игривом настроении, особенно учитывая, что мы были в самом центре столицы, где полно народу – даже сбросив маску Мастера Пресекающего, он очень редко позволял себе вольности при таком количестве людей. Но сегодня он вновь смог поразить меня, устроив небольшой и красочный фейерверк на потеху детворе – кажется, кто-то отмечал некий семейный праздник, где собрались дети самого разного возраста в большом количестве. Я лишь мог смотреть на него с восхищением и уважением, зная, что филантропом Шурфа точно назвать нельзя. И всё же было в нём что-то, что заставило его сделать это. Хотя, подозреваю, мой «взгляд, полный восхищения и уважения» на деле оказался ошарашенной мордой с отвисшей челюстью, и выглядел я глупо и по-дурацки – впрочем, как ещё может выглядеть такой влюблённый идиот, как я, рядом с любимым человеком? Услаждённого зрелищем, но всё же немного подмёрзшего, несмотря на лоохи из гугландской шерсти, Шурф притащил меня к себе в дом. Мы давно не были здесь; я был больше завсегдатаем в Иафахе, но Шурф здраво рассудил, что раз День Свободы от забот, то нужно провести его максимально от этих самых забот отдалившись. Я был не против: я скучал по этому укромному местечку с садиком, качелями и деревьями вахари, нашему с Шурфом небольшому гнёздышку, атмосферой напоминающему мне иногда Шамхум. Лёгкая завеса вечернего смога сейчас придавала ему мрачноватого очарования, словно дом этот с садом и калиткой восстал прямиком из какой-то древней сказки. Я, до калитки вприпрыжку следовавший за любимым, даже шаг замедлил, несмотря на подхлёстывающие порывы морозного ветра. Захотелось соответствовать хоть немного атмосфере этого места, остепениться, проникнуться этим очарованием. Я поймал себя на том, что, возможно, Шурф неспроста привёл меня сюда именно сегодня и сейчас. Что вечер предстоит нам именно такой – атмосферный, томный, глубокий, так разительно отличающийся от яркого дня, проведённого на прогулке. Снова контрасты, снова мой непредсказуемый Шурф, не перестающий удивлять, даже держать в напряжении, немного бесцеремонный в перестраивании меня, как инструмент, каждый раз на новый лад, желаемый им самим или соответствующий его представлениям о том, как надо и как должно быть; я, конечно, сам тот ещё «лихой ветер», но порой вот так не поддаваться Шурфу – просто выше моих сил. Возможно, после всех наших жизней и всей нашей любви во всех Мирах, которые мы прошли, это даже не перестройка, а сонастройка – Шурф считывает меня и мои потаённые мотивы и желания лучше, чем я сам их могу угадать, и выводит на свет все мои самые тёмные закоулки разума, даже не догадываясь, что делает это. Пока глубина этой мысли не отложилась до конца в моей перенасыщенной за день головушке, очевидно, далеко не такой умной, как у несравненного Лонли-Локли, мы миновали сад и зашли в дом, не зажигая светильников. В сереющей мгле уютно устроились в гостиной наверху – я утонул в подушках и пледах на полу, а Шурф разместился на диване напротив, и повисла уютная тишина. Некоторое время я провозился, доставая нам из Щели между мирами ужин – на сей раз, я «попал», видимо, в ресторан домашней кухни, либо на настоящий обед у бабушки в деревне. Чан с ароматной картошечкой в мундире стал основным блюдом, потом пошли в ход маленькие блюдечки с разносолами и разнокалиберным мясом, а в конце нам досталась бадья крепкого, свежесваренного глинтвейна. Последнее было как нельзя кстати – я не только согрелся, но и разомлел, а на улице тем временем наступал настоящий вечер, и Лонли-Локли призвал и зажёг несколько грибных фонарей, которые оранжевыми сферами застыли под потолком, чуть подпрыгивая и покачиваясь, как поплавки на воде. Мерцающий рыжий свет в сочетании с ароматом глинтвейна придавал нашему вечеру тревожной таинственности. Я ждал. Шурф смотрел на меня сквозь полуопущенные ресницы, и на щеках его играл лёгкий румянец от алкоголя, и я бы даже сказал, что он сейчас умиротворён как никогда, но… подспудное «но» не отпускало. Вся атмосфера нашего свидания была пронизана невидимыми звенящими струнами. Я даже невольно вспомнил некую научную «теорию струн» из Мира Паука, которая, как говорят, объясняет существование и Хумгата, и разнообразных Миров, и что эти «струны» держат всё в едином мироздании, в единой связке – и я внезапно ощутил их и ощутил эту целостность, как новое, неожиданное откровение, и где-то среди них дрожали и те, что были нашей с Шурфом древней, космогонической, от сотворения мироздания держащей нас связью. И чуял я в его умиротворении и взгляде сквозь ресницы совсем не то, что видел. На меня смотрела та тёмная бездна, о существовании которой я старался не думать процентов девяносто времени, которое мы проводили вместе. Безумный Рыбник. Каково это – любить человека, зная, что в нём живёт, и всегда будет жива та часть его личности, которая никогда не будет в твоём понимании в полном смысле этого слова? Я мог попытаться чисто умозрительно представить себя на месте Рыбника, его слова, его поступки, его мотивы – в конце концов, когда мы менялись Тенями, у меня была возможность познакомиться с ним поближе. Но, как бы я ни старался, я никогда не смогу принять его полностью – даже при всей моей резкости и порывистости, я никогда не смогу проникнуться этой жаждой разрушительной и безбашенной силы, дремлющей внутри самого мудрого и бесконечно любимого человека во всём мироздании – ну, по крайней мере, для меня лично. Кто он, мой Шурф? Каково ему жить с этим всегда, с той тёмной стороной, что не просто грань твоей личности, а отдельный голос, отдельная личность, и в то же время – неотъемлемая часть твоего опыта, твоего настоящего и будущего, как бы грустно это ни звучало? Я часто вижу в его глазах тревогу, когда он думает, что я не замечаю этого взгляда – я в опасности, в опасности в самом безопасном месте в своей жизни, в эпицентре уюта – в своей любви. Наверное, как и все мы, уязвимы больше всего там, где отпускаем контроль, позволяем себе расслабиться. Насколько сложно Шурфу? Чувствует ли он хоть когда-нибудь полное расслабление, растворение, уход от собственной бездны? Могу ли я ему это дать? Да, мы были друзьями долгое время, и Рыбник также неотступно был при нём, но любовь всё перевернула даже в таких стабильных отношениях, как наши. Я слишком безоглядно бросился в его объятия, когда он мне их предложил в качестве любимого, а не друга, с таким диким желанием любить и познать всю глубину его любви, что не подумал, как многое это усложнит. Наша любовь всегда жила, будет жить и продолжать колебать струны Мироздания, и, может, даже независимо от нас – настолько она сильна. А я могу в любой момент развернуться и уйти туда, где будет по-настоящему безопасно. К той же Меламори, предсказуемо-строптивой и сильной ведьмочкой, с чьей магией мы никогда не будем резонировать по-настоящему, обнажаясь до уязвимости. Мне будет легко и спокойно. И Шурфу, наверное, тоже – ещё же гуляет где-то по свету Хельна, в конце концов. Она тоже не разденет его личность так, чтобы Рыбник почувствовал себя в праве на жизнь, которую даёт ему моя любовь к Шурфу, которая подпитывает его так же, как и самого Шурфа. Знаю ли я настоящего Шурфа Лонли-Локли? Нет, он никогда не один. Я вижу Рыбника, я чую его загривком. Он всегда с нами, и это он сейчас смотрит на меня, нагнетая атмосферу. Блики бездны под ресницами тишины, отпечаток непознаваемого на лике света, мрачная сказка в окружении любви и уюта. И ничего не происходит. Смогу ли я жить в вечном страхе, или однажды ты всё-таки уйдёшь навсегда, Рыбник, безмолвно спрашиваю я себя, зная, что он, возможно, читает мои мысли. Я помню, что в начале обожествлял своего Лонли-Локли, наивно полагая, что сам факт наличия любви между нами быстро сметёт все сложности и расставит точки над «и». Шурф тогда объяснил мне, что мы не божества, и любим мы не «ради» и «благодаря», а «вопреки», и вопреки существованию Безумного Рыбника, в том числе. Я не знал, кем Рыбник считает меня и что он чувствует ко мне, но я понимал – и сейчас, внезапно, как никогда раньше – что именно благодаря нашей с Шурфом любви он может подобраться ближе, чем когда-либо. Возможно, когда-нибудь он ранит или вовсе убьёт меня, неважно, словом, интригой или прямым ударом. А я буду любить вопреки. Наверное, из всех способов умереть, как минимум в этом Мире, смерть из-за любви не кажется такой уж глупой и бессмысленной штукой. Потому что если умирать без любви, какой смысл вообще жить? Что есть любовь вообще? То ли она чувство, которое сразило меня в первый же миг, когда я встретил тебя здесь, в этом Мире и в этом обличье – как обух по голове, когда я и себя-то не знал и не понимал своей миссии? Я не уверен, хотя потрясение обретения тебя вновь тогда было очень сильно. Может быть – и наверняка – любовь – это то нечто, что не объяснишь словами, она где-то кроме, между и после всего того, что мы можем о ней сказать. Но одно я знаю точно: что это не чувство в привычном понимании этого слова. Любовь – это намерение и действие, это сопротивление, и неважно чего и чему. Сопротивление Струны Мироздания колеблющемуся эфиру, который норовит это самое Мироздание развеять по ветру, как наваждение, сопротивление невзгодам на пути любящих, сопротивление собственному соблазну сделать как проще, а не как правильно. Любовь – это надежда, которая остаётся, даже когда умирает последняя надежда. Любовь – это то, почему я до сих пор здесь, смотрю в лицо бездне, которая может убить меня в любой момент. Рыбник поднялся с дивана – обманчиво спокойный, всё ещё имеющий внешность и повадки умиротворённого сытого Шурфа, моего Шурфа – и протянул мне руку. Я послушно вложил свою ладонь в его, стараясь не думать, насколько это опрометчиво – и Шурф, когда сможет взять над собой (и Рыбником) контроль не преминет напомнить мне об этом. Но сейчас был момент откровения, и я хотел пережить его до конца. Впрочем, меня всего лишь подняли с пола, вытащив из вороха мягкости, и помогли взобраться на подоконник. Миг – и ветер подхватил нас, Рыбник шагнул за край рамы и понёсся меж облаков, крепко сжимая меня в объятиях, точно куклу. Некоторое время мы просто неслись сквозь холодный зимний воздух, словно влюблённые с полотна Шагала, под нами стремительно проносился ночной Ехо, а полы лоохи активно хлопали нас по лодыжкам. Рыбник сделал небольшой вираж, сбавляя скорость, и я почувствовал внезапную лёгкость, которую приобрёл наш полёт. Это ощущение заставило меня поднять глаза и встретить серебрящийся взгляд напротив – на лице держащего меня человека расплылась улыбка, и это была улыбка моего, настоящего Шурфа. Не Рыбника. Я облегчённо выдохнул. – Я люблю тебя, – прошептал я ему, просто не зная, что ещё сказать и как выразить всё то, что творилось в моей душе до этого момента. – А я тебя, – глубоким голосом ответил мне Шурф. Я осыпал чередой коротких поцелуев его лицо, шею и плечи, прежде чем был утянут в нежный танец губ и языков. И это было невыразимо хорошо. Мы летели, теперь уже медленно и спокойно, и струны, связывающие Мироздание, которые я почувствовал в комнате после ужина, постепенно пропали из моего спектра ощущений – остался только приятно морозный воздух, окутывающий Ехо, от которого румянились щёки, совсем как в моих ложных воспоминаниях о детстве в Мире Паука, когда бывали особенно снежные зимы, и бабушка водила нас кататься на санках или на ледянке с горки. Конечно, я никогда не жил этим, но воспоминания были как реальные, и я иногда тайно наслаждался ими, как положено всякому обывателю Мира Паука средних лет. Лёгкость и спокойствие наполняли тело, обвитое крепкими руками любимого и самого необходимого существа на свете, во всех Мирах и ипостасях. Я любовался то им, то панорамой, расстилающейся внизу, пока Шурф с укоризной не посмотрел куда-то вниз. – Так я и знал, что мне опять придётся тебя лечить, – пробурчал он притворно-недовольным тоном. Я проследовал за направлением его взгляда и обомлел: я даже забыл надеть сапоги! И всё это время летал босой в минус десять! Не имея уже сил даже удивляться (слишком много эмоций за один день), я просто расхохотался, пока мой любимый, цокнув языком, педантично разворачивался, прокладывая по воздуху маршрут обратно до открытого окна, из которого мы вышагнули навстречу ночи. После этого меня заставили допить подогретые в руке остатки глинтвейна и долго колдовали над моими ногами и головой, прежде чем уронить на бардак из подушек и одеял и приступить к ещё одной немаловажной части свидания, которой мы оба всегда отдавались самозабвенно и с большим старанием. Засыпая, я прижимал к себе его тяжёлую голову и чувствовал, как он наконец-то расслабляется полностью. Мой Шурф. Теперь я понимаю, как тебе непросто. Он так ничего и не сказал про явление Рыбника и моё безоглядное доверие, и я подумал, а не привиделось ли мне, не придумалось ли больше, чем было? Но пусть даже и так. Я понял для себя очень много за этот вечер. Пусть хотя бы во сне, в моих объятиях, он отпустит тебя, позволит тебе вздохнуть свободно, побыть тем человеком, которым ты, наверняка, хотел бы быть. Тем, каким ты хочешь быть, я знаю – как нынче днём, на Гребне Ехо, пускающий огненных зверей в пляс на потеху детворе, словно бы и не живёт внутри этот странный молчаливый и непредсказуемый монстр. Словно бы для этого и не приходится стараться, и оно происходит само собой. Теперь я понял, почему ты летаешь над Ехо порой, мой Шурф. Бери меня с собой чаще. Если я не смогу помочь, то просто буду рядом. Вопреки. Человеку-то ведь груз человечности После полётов легче нести.