Давай захватим Готэм вместе?

— Освальд Кобблпот, — Эдвард зажмурился и перевел дыхание в попытке успокоиться. Сердце в груди заходилось в бешеном ритме, и Эдвард думал, что это лишь немного не дотягивает до инфаркта. — Я люблю тебя, — выпалил он, чувствуя, что задыхается все сильнее. Это стоило сказать уже очень давно, почти целую жизнь назад, но сказать это — значило бы признать… признаться хотя бы самому себе, а на это у Нигмы не хватало сил. Сил хватило на то, чтобы стать грозой мирной жизни Готэма, а на это — до сих пор не набралось хотя бы крохотной горсти храбрости. Да и, честно говоря, спокойная жизнь и Готэм — понятия настолько несовместимые, что это даже смешно, на это ведь у любого сил бы хватило. А вот попытаться создать что-то действительно новое и важное на развалинах старого… У Эдварда против воли вырвался тихий смешок. Не зря же говорят, что разрушать всегда проще. У них с Освальдом отношения давно напоминали руины, оставшиеся от чего-то прекрасного и очень-очень старого. С них хорошо хоть пыль не сыпалась. А то впору было бы посыпать голову этой пылью — пеплом — и навсегда проститься с самой идеей все вернуть. Все Эдвард возвращать, конечно же, не хотел, но по некоторым аспектам своего прошлого скучал настолько сильно, что они ему даже снились. Являлись в ночи зябкими, светлыми видениями, и от них на душе отчего-то становилось тепло. Просыпаться после них было мучительно почти так же, как смотреть на солнце без солнцезащитных очков или заходить в темное помещение после залитой ярким светом улицы. Подумав об этом, Эдвард оглянулся. Его окружал мрак, шторы на окнах были плотно задернуты и не пропускали ни одного луча. И сама квартира выглядела так, будто в ней давно никто не жил, хотя он снимал ее уже несколько месяцев. Будто вся жизнь Эдварда, и правда, осталась где-то там, в далеком-далеком прошлом и почему-то до сих пор не последовала сюда за ним. Эдвард был почти на все сто процентов уверен, что знает, что сказать или сделать для того, чтобы его жизнь снова была с ним, но… На самом деле, у Эдварда уже давно снова и снова крутился в голове очень один важный вопрос, на который ему, наверное, уже никогда не собраться с духом. Этот вопрос все время маячил где-то на горизонте и, как нарочно, спутывал Эдварду все мысли и планы. Потому что задать его действительно хотелось, и ответ услышать Эд тоже был бы совсем не против, но… Это было страшно — и спрашивать, и отвечать. Страшнее, чем скрываться от полиции, не оборачиваться на взрывы и все такое прочее, что подобает каждому порядочному злодею в Готэме. — Освальд, ты выйдешь за меня? Разумеется, этот вопрос был бы свидетельством его полнейшего идиотизма. Иногда Эд считал себя именно таким идиотом. И в последнее время это «иногда» происходило слишком уже часто. Эдвард моргнул, посмотрел в зеркало перед собой и устало вздохнул. Отражение в зеркале откровенно веселилось и чуть ли не в ладоши хлопало от радости. Мол: ну наконец-то ты сказал это вслух, пусть и только мне. От этого было еще противнее.  — Заткнись, — бросил Нигма то ли самому себе, то ли собственному отражению и отвернулся от зеркала. Комната была пуста, а репетиция признания, больше походившего на внезапный приступ самобичевания, безнадежно провалена. И не так уж сильно он хотел кому-либо в чем бы то ни было признаваться. Но признаться все-таки стоило. Потому что ощущение, будто еще чуть-чуть, и он окончательно потеряет нечто важное — самое важное — с каждым днем становилось все сильнее. В конце концов, у них были разные жизни, они и сами были разными, и слишком много времени прошло с тех пор, когда у них были совместные цели. Сейчас Освальд снова пытался воспарить над преступным миром Готэма, а Эдвард… Эдвард хотел бы ему в этом помочь. Ведь однажды у них это уже получилось, получится и еще раз, и никакой Гордон им не помеха! Возможно, вместо признания в любви стоило бы сказать именно это: — Я положу весь Готэм к твоим ногам, Освальд. И, скорее всего, этого даже было бы достаточно, чтобы все снова стало так, как раньше. Наверняка, Освальд хотел бы услышать что-то подобное. Да и для самого Эдварда это было бы не в пример проще, чем пытаться говорить о чувствах. А потом в комнату влетел, даже забыв постучать, Освальд. Ну, как влетел? Бодро проковылял до середины комнаты, просиял ослепляюще яркой улыбкой и объявил: — Давай станем королями Готэма вместе, Эд? — Д-давай, — заторможенно кивнул оглушенный и ослепленный Эдвард, мигом растеряв все слова, которые сам хотел сказать Освальду. И, обдумав ситуацию, понял, что в этот раз Освальд его, определенно, обыграл, забрав себе самую легкую фразу. Теперь уже была очередь Эда или признаваться в любви, или делать предложение руки и сердца. Ну, если он, конечно, не придумывает чего-нибудь попроще. Или если вообще он когда-либо решится сказать что-то такое же искреннее. А вслед за этим почувствовал, как в груди, будто бы после долгого перерыва, снова забилось сердце — и вместе с ним вернулась жизнь. И комната внезапно показалась не такой нежилой, как раньше, а словно бы в ней действительно кто-то жил все это время. Возможно, даже жил сам Эд. Освальд же, похоже, решил окончательно и бесповоротно вернуть Эдварду его жизнь, и признался так легко и свободно, будто эти слова не стоили ему ни малейших усилий: — Я люблю тебя, Эд! И Эдварду уже просто не оставалось ничего другого, кроме как отчаянно зацепиться за эту свою собственную жизнь. Потому что казалось, будто она снова ускользнет от него сквозь пальцы, если он не скажет сейчас то, что давно уже хотел сказать: — Ты выйдешь за меня? — Что? — Что? — Ну, я спросил, не хочешь ли ты выйти за меня? — повторил Эдвард, поборов внутренние сомнения. Освальд молчал, кажется, целую вечность прежде, чем решительно кивнул: — Хочу. И Эдвард понял, что Освальд тоже полнейший идиот, ничуть не меньший, чем и он сам. А значит… Идиотам же нужно держаться вместе, верно? И смотреть на солнце, пусть даже и без очков, оказалось совсем не больно.