Час быка

Не стоит заглядывать под чужие маски. Потому что иногда ты можешь увидеть то, чего совсем не ждешь. Сломанную напрочь психику. Вдребезги искалеченную душу. И больные, страшно больные глаза.

Розмари.

      Её имя сама нежность. Оно вбирает в себя все первые весенние цветы, все падающие и кружащиеся в медленном танце лепестки, и каждое легкое дуновение ветра, ласково трепещущее волосы, тоже в нём.

Розмари.

      С таким именем только разводить цветы да возводить молитвы небу. С таким именем впору быть верующей и мягкой.       Благословенный свет. Он охватывает всю её фигуру, дарует защиту, благословляет и исцеляет даже самые тяжелые раны.       Она не может быть мягкой, когда держит щит. Но брат всё продолжает восторженно шептать, какое же у неё красивое имя, как оно ей подходит. Розмари остаётся только соответствовать, потому что разочаровать брата смерти подобно. Потому что брат — это сама жизнь, и весь свет, что только есть в её имени, там тоже только благодаря брату.

Розмари.

      Её имя — надежда и свет. Её имя возводят в легенды, выводят на храмах, ему молятся и боятся упоминать всуе. Потому что в какой бы мир они не ступали, свет с её рук дарит покой и защиту. Свет струится и рождает в глазах смертных божество, которое он олицетворяет.

Розмари.

      Она толком не помнит, как давно, будто в другой жизни, голоса смертных звучали иначе. Они произносили её имя с трепетом и ужасом, боялись смотреть ей в глаза и только тихо-тихо, с редкими всхлипами, молили о пощаде.       Как давно это было? Прошли ли века, тысячелетия? Какие это были миры? В памяти не осталось даже имён.

Розмари.

      Её руки были закованы в сталь, тяжелые наручи звонко звенели, принимая на себя удары мечей. Они вечно тянули её руки вниз, но такая тяжесть была привычна.       Железный меч в её руке не создавал щитов, он рубил, кромсал и сёк. Он не ведал жалости или раскаяния, его не трогали мольбы и крики о помощи, он не обращал внимания на возраст. Он был орудием в руках самой смерти и всегда легко выносил приговор. Или это было её сердце?

Розмари.

      Она почти ничего не помнит о тех временах. Они как старое пепелище: давно поросли травой, и новые деревья уже раскинули там свои кроны. Эти воспоминания как молочная дымка тумана: тают, стоит только приблизиться и попытаться разглядеть.       Розмари и не пытается вспомнить то время. Совесть её не трогают ужасы, что порой мелькают в памяти, собственная жестокость не удивляет её. Потому что брат улыбается и продолжает ласково говорить, как ей идёт это имя.       И если он того хочет, то зачем ей спорить? Зачем ворошить воспоминания тысячелетней давности? Она будет только улыбаться, смеяться, неловко заламывать руки и вместо предрассветной тьмы с её рук будет струиться яркий полуденный свет. Розмари будет Вестницей жизни и надежды, она будет соответствовать своему имени, нежно улыбаться и поступать правильно.

Розмари.

      И даже если смерть будет стоять за спиной, держать её за плечи и требовательно звать её, она сбросит костлявые руки и, не поморщившись, пойдёт вперед, неся знамя бескомпромиссного, яркого, очищающего света.       Розмари будет серафимом шестикрылым, если брат продолжит так улыбаться. Она отбросит тьму, затолкает её в самые глубокие уголки души и весело рассмеётся, расправляя сотканные из солнечных зайчиков крылья. Если таково его желание.       Он мог попросить её склонить миры к свои ногам, повелеть принести величайшие драгоценности и артефакты, низвергнуть звезды и обездолить целые созвездия, но Итэр попросил только всё так же ему улыбаться. Разве могла она отказать?

Розмари.

      Шепчет он на прощанье. Она не слышит, только читает по губам. Это низвергает её душу в отчаяние. Розмари не знает, что делать и где его искать, боится и страшится неизвестного, нового мира.       С братом будто оторвали часть её, которую она бережно взращивала, холила и лелеяла. Она не знает, что должен делать щит, потеряв свой меч. Кого ей теперь исцелять? Поддерживать в тяжелых битвах? За кем ей идти и кому прокладывать путь? Где теперь её маяк? И почему ей снится замок в облаках?

Розмари.

      Когда она берет в руки старый, ржавый меч, а смерть кладёт руки на её плечи и зовёт, она не сопротивляется, не отталкивает, не поднимет знамя света. В уголках её редкой ухмылки прячется тьма.       Она вспоминает снова и снова то прошлое, похороненное тысячелетия назад, забытое и похожее на молочный туман. Теперь оно стоит перед ней, будто никуда и не уходило, будто не было всех этих лет, будто за спиной не сияли золотые крылья.       В золотых глазах таится предрассветная тьма, в них мрачные воспоминания и жестокость, массовые казни и реки крови, и ничего, кроме чужой боли и криков; в них люди молят пощадить, бьются в агонии и кричат, кричат, кричат… Проклинают само её имя, кличат Вестницей Смерти и ненавидят, ненавидят так яростно и неистово. А она улыбается. Так нежно и открыто, как и хотел Итэр. Её Эфир.

Розмари.

      Зовёт её Анемо Архонт. И приговаривает: «Имя на тебя непохоже. Какая ирония, ему бы понравилось».       Он тоже за кем-то следует. И в этом они похожи. У них перед глазами маяки, к ногам которых они были готовы сложить миры, а они просили их только улыбаться. И ни одного из них нет рядом. От этого жжёт в груди, как будто каленым железом вырезают разом переставшее биться от одиночества сердце. От этого жжёт в глазах, которые не хотят видеть этот мир без своего маяка. Пустой, серый и безрадостный мир. Пластиковая пародия на настоящий.       Венти протягивает ей руку и, стоит ей ухватиться, как воздушные потоки поднимают их вверх в ночное, искрящееся звездами небо. Розмари от удивления вскрикивает и раскрывает планер.       «Видишь, там в небесах остров?» — он указывает на замок, притаившийся среди звёзд. — «Это Селестия, мир богов. И если ты не найдешь свой маяк нигде в целом Тейвате, то тебе придется подняться туда по лестнице, выложенной из чужих костей.»

Розмари.

      Смерть стоит за её спиной и ласково улыбается, а Розмари смеётся. И всего лишь? Всего лишь! Залить ещё один мир кровью и пройти по чужим головам в град богов? Какой же это пустяк!       «Ты им не понравишься. Они потребуют твоего низвержения, даже не взглянув, словно ты мусор под их ногами. И тогда тебе придётся окрасить белокаменные улицы в алый», — продолжает шептать Архонт.       Розмари улыбается, нежно и открыто, так как всегда хотел брат, и хватает Венти за вторую руку, заглядывая ему в глаза. Предрассветная тьма встречается с мёртвой, холодной бирюзой. «Я и тебя утяну», — обещает она, предвкушает и ждёт. Ох, если чему и учат тысячелетия, так это терпению.       «Я знаю», — Архонт только качает головой и едва заметно улыбается. Потухший и навсегда замерзший без своего маяка, он лишь отражение кого-то чужого. Без собственного сердца, без наполняющего легких запаха васильков, без услаждающих слух переливов лиры. Его лиры.       Она снова радостно смеётся и раскидывает руки в стороны, кружась вокруг собственной оси.       «Тебе придется собрать все сердца и не дать им увянуть», — предостерегает он. «А что же твоё?» — вопрошает она, застыв и чуть склонив голову на бок. «Последний долг», — качает головой Архонт. «Понимаю», — соглашается Розмари. Нельзя же идти к маяку, волоча за собой неподъемный груз.

Ро-о-озмари.

      Синьора противно тянет её имя, вызывая яростную вспышку гнева. Это имя особенное, оно для Итэра, для её Эфира. Никто не смеет марать его своими жалким ртом, никто не смеет издеваться на тем, что так нравится её брату.       Смерть толкает её в спину, подаёт меч и ласково гладит по голове, шепчет на ухо. Про миры, про пролитые реки крови и чужие мольбы. Час рассвета никогда не настанет. Розмари — это вечное затмение.       Чужие головы катятся по мостовой, пачкая светлый камень алым. В горле Синьоры застывает крик, когда старый ржавый меч вспарывает брюхо стоящему позади магу. Кишки валятся наружу мешком, как у раздираемой котами в порту рыбины. Последний маг не успевает ничего осознать: просто фонтан крови из горла заляпывает волосы Синьоры некрасивыми алыми брызгами.

Розмари.

      Она не бог и никогда им не будет. Она шагает по костям, пьёт кровь жадными горстями и улыбается, улыбается, так нежно и мягко, как только могла пожелать сама Жизнь. Розмари есть Смерть. Нетленная, неизменимая и вечная. Она таится в тенях, стоит за спиной, сжимает в руках меч и направляет длань судьбы.       Синьора растворяется в ледяных искрах, но Розмари продолжает мягко улыбаться Архонту. Он сжимает руку на груди, в которой всё еще гулко бьётся его Сердце.

Розмари.

      Зовёт её он: «Если ты улыбнешься, по-настоящему, хоть что-то останется от этого мира?» — тихо вопрошает он. «Улыбка? У Смерти?» — она качает головой, представив себе такую глупость, и так по-детски грозит пальчиком. — «Смерть не жизнь, она не улыбается и никогда не отдаёт своего.»