Дождь

When did I become so numb? When did I lose myself? All the words that leave my tongue Feel like they came from someone else…

На улице снова дождь, и Пятый чертыхается себе под нос, потому что опять придётся либо сидеть дома, либо таскать с собой мокрый зонт, как третью ногу. Настроение уже безнадежно испорчено, но он с несломленной гордостью смотрит в окно на барабанящие по стеклу капли. Победа дождя над человеком? Не сегодня. Пятый серее туч на свинцовом небе, а Восьмая словно выиграла в лотерею миллион долларов и домик у моря — радуется, как умалишенная, аж в глазах рябит. — Пять, чего сидишь? — подбегает к нему и тащит за руку, пытаясь вытянуть из пригретого кресла. Не получается, естественно. — А что прикажешь делать? — он резко дергает её на себя, и Восьмая неловко падает прямо в его объятия. Она весело хихикает, когда он сцепляет руки в замок на её животе и не дает ей выбраться, а Пятый лишь хмыкает, невесомо целует её в макушку и терпеливо ждет, пока эта тараканья возня прекратится. Её тепло, её запах, её дыхание почему-то успокаивают, и Пятому очень хочется сидеть так, прижав её к себе, вечно. Мечтать не вредно, впрочем. Восемь замирает буквально на пару секунд, а потом изворачивается в его руках так, чтобы смотреть ему в лицо, и лучезарно улыбается, щелкая его по носу. — Как это что? Идем скорее под дождь! И Пятый тяжело вздыхает, закатывая глаза. Снова она за свое. Он сотню тысяч раз говорил, что ненавидит дожди, а она всё равно постоянно зовет его на эту пытку. Потому что знает, что отказать он не в силах и в конечном итоге согласится. Конечно, под дождь Пять никогда не выходит — киснет где-нибудь под навесом и наблюдает, как Восьмая стоит, запрокинув голову и расставив руки, прямо под струями ледяной воды, как бегает по лужам и смеётся так по-детски заливисто и счастливо, как она ложится прямо на асфальт, чтобы промокнуть до нитки, пропитаться этим запахом до кончиков волос. Она невероятно любит дожди, а он точно так же невероятно любит её. И вот он снова стоит под зонтом во дворе академии, а она подставляет лицо каплям и выглядит такой странно счастливой и свободной, словно попала вдруг в свою стихию спустя долгие годы заточения. Пять не может не залюбоваться, склоняет голову набок и уголки его губ подрагивают в слабой улыбке. В такие моменты его любовь к ней как будто обостряется, будто переполняет его и льётся через край, не находя выхода. Это так непривычно для Пятого, всю жизнь прожившего в суровом и молчаливом одиночестве, но ему почему-то нравится это чувство бабочек в животе, шутка ли. Восьмая ложится на асфальт почти у его ног, закрывает глаза и блаженно улыбается непонятно чему. Одежда уже мокрая насквозь и липнет к телу каким-то грязным тряпьем, волосы потемнели и отяжелели, а она лежит себе и улыбается, будто ей и не противно вовсе от этого кошмара. И дышит так глубоко, полной грудью, с жадностью вдыхая этот тяжелый запах мокрого асфальта. Нет, Пятому её никогда не понять. — Знаешь, — внезапно начинает она, не открывая глаз, и Пятому приходится присесть на корточки, потому что барабанная дробь разбивающихся о землю капель может перекрыть, кажется, даже иерихонскую трубу, — когда я умру, я стану дождем. — Что? — ему кажется, что с ним сыграл шутку его собственный слух. Он даже вздрагивает и хмурит брови в каком-то абстрактном удивлении, как будто Восьмая начала вдруг говорить на китайском. Потому что ну не может человек с такой блаженной улыбкой рассуждать о своей смерти. Не может. — Когда я умру, я обязательно стану дождем. — вот так просто и расслабленно, будто они говорят о погоде на завтра. Так просто и беззаботно, с улыбкой на лице, будто это мелочь какая-то. — Рано тебе ещё о таком рассуждать, — мрачнеет он, чувствуя, как на сердце скручиваются холодные кольца внезапного страха. — Давай, поднимайся и пойдем домой. Простынешь. — Никогда не рано, Пять. Кто знает, какой день станет твоим последним? Может, какой-нибудь далекий от настоящего. А может, сегодня или завтра. Тебе ли не знать. Восьмая послушно встает с земли, отряхивается и идет в сторону заветной двери, а Пятый почему-то резко понимает, что очень хочет видеть, как она дышит. Просто видеть, как её грудь вздымается при каждом вдохе и опускается при каждом выдохе.

***

На улице снова дождь, и Пятый болезненно отворачивается от окна. Мучительно хочется забиться в какой-нибудь угол и оцепенеть в нем, отключиться и забыться, чтобы не слышать этот шум, в котором явственно слышится похоронный марш. По крайней мере, ему слышится. Капли уничтожающе барабанят по стеклу, и Пять ломается вновь. К черту гордость, сегодня дождь одержал верх. Будь здесь Восьмая, она тут же обрадовалась бы, засуетилась, заметалась и начала бы вытаскивать его на улицу, мерзнуть и мокнуть под зонтом. И он бы, конечно пошел, а потом обязательно загнал бы её домой, потому что ни дай бог она простудится. Но теперь никто не может заставить Пятого выходить под ненавистный дождь, потому что Восьмой нет. Больше нет. Больше некому вытаскивать его под дождь, но всё же он идет. Потому что она бы хотела, чтобы он пошел, потому что ей было бы приятно. Потому что Восьмая любила дождь, а Пятый любил её. А теперь остались только Пятый и дождь. Выходит во двор академии без зонта, и ледяной ливень начинает неприятно барабанить по голове, по пиджаку, рубашке и жилетке, по ботинкам и по голой коже, и ощущение это более чем неприятное, но ему всё равно. Хуже ему уже не будет, как ни старайся. Сегодня дождь какой-то не такой, как всегда. Какой-то не такой радостный, что ли? Или просто ему так кажется, потому что никто не бегает по лужам и не смеется, потому что на душе тяжело. И небо будто бы на несколько тонов темнее, чем обычно. Хотя вполне возможно, что это у него всё теперь стало тона на четыре темнее. Он встает посреди двора и запрокидывает голову назад, подставляя лицо ледяным каплям. По щекам начинают стекать тонкие струйки и непонятно вовсе, какие из них дождевая вода, а какие — слёзы. Оно и к лучшему, наверное. Восьмая любила дождь, а он бы испортил всё своими слезами… Пять прикрывает глаза и просто стоит под этим проклятым дождем, разбиваясь ещё сильнее. Стоит, как недавно стояла она, и от этого почему-то становится ещё больнее. Он уже промок насквозь, до последней ниточки. Тело начинает потряхивать, но он не двигается с места. Восьмой было не холодно, а значит, и он потерпит. Губы дрожат, и он склонен думать, что это от холода, но сдавленное горло свидетельствует о другом. Он теряется в потоках воды и понятие времени сначала просто отдаляется от него, а потом становится таким абстрактным и далеким, что забывается, теряется и тонет в океанах его боли и струйках дождевой воды, текущих по его лицу. Остается только дождь, только его шелест, только ледяные капли и только холод. Остается во всем мире только Пятый и дождь. Пять неосознанно тянется к проклятому дождю, будто хочет поймать каждую капельку. Потому что это всё, что осталось от Восьмой, всё, что мало-мальски приближает его к ней, делает её тень более живой в его памяти. Потому что дождь — то, с чем Восьмая ассоциируется больше всего. Потому что Восьмая любила дождь, а он любил её. Капли продолжают барабанить по всему вокруг, заглушая своим шумом его мысли, и на секунду как будто становится легче. Как будто не так больно, как будто он не так разбит и не так опустошен. Как будто она снова рядом и всё хорошо, как раньше, и главная проблема у него Хейзел и Ча-ча, а не то, как прожить сегодняшний день и не сойти с ума. Как будто. Его будто парализует. Он совершенно не может пошевелиться, да и, впрочем, вовсе не хочет. Вокруг него всё останавливается, кроме беспрестанного дождя. Так бывает, когда случаются плохие вещи или умирают дорогие тебе люди. Твой мир застывает, пока остальные продолжают как-то жить. Только вот Пятому кажется, что в этот раз застыло всё. Он чувствует себя таким жалким, таким слабым и беспомощным, что хочется плакать. Возможно, он и плачет, но дождь любезно скрывает его слезы. Дождь сегодня какой-то слишком снисходительный к нему. Это странно, но Пятый не обращает внимание. Дождь потихоньку сходит на нет, а он все стоит и стоит, слившийся будто с потоком, не зная даже, сколько времени прошло с тех пор, как он пришел сюда. Он стоит, представляя рядом с собой Восьмую и жалея, что ни разу не плюнул на своё «фи» и не пошел вместе с ней бегать по лужам, лежать на асфальте и заливисто смеяться всякой ерунде. Дождь потихоньку сходит на нет, а вот боль его снова возвращается и снова начинает выгрызать изнутри. Дождь потихоньку сходит на нет, и в утихающем шуме Пятый как будто бы слышит: «Когда я умру, я стану дождем.»