WAP💦WAP💦WAP

      Юнги лелеет, пылинки сдувает со своего сахарного мальчика, а мальчик этот хитрый-хитрый, жмурится в ответ как котик, тычется в шею ласково; змеиный взгляд его цепкий, пронзительный, насмешливый. Плутоватая ухмылочка, полу-улыбочка, розовые пальчики, глазки вниз-вверх. Просит ласки требовательно, властно — Юнги не возражает, Юнги третий год стелется пред ним ковром: костлявым, белокожим с густой черной растительностью, не требует взамен ничего, не смеет и слова сказать поперек. Когда они наедине. Когда они просто Юнги и просто Чимин.       Их конвоируют в типовое здание крупной гостиничной сети: интерьеры помещений безупречные, все как на подбор стерильные, безжизненные, абсолютно безликие. Сходу и не определишь в какой они сейчас стране — в Азии, в Европе — какая разница, главное есть душ и койко-место. На улице вяло течет июль, смертельно душно, особенно ночью, влажный стоячий воздух пропитывает насквозь, забивается в легкие. Лампы в номере окрашивают Юнги в болезненно-желтый, мощнейший кондиционер бесшумно выдувает морозную свежесть — жаль, придется сбавить обороты этой ветряной мельницы, пересушенный воздух им противопоказан. Все (и они сами) трясутся над голосовыми связками: чай с ромашкой, мед, сырые яйца и ежедневные ингаляции. Менеджер Седжин говорит, что подъем завтра, то есть, уже сегодня, в шесть утра по местному. Чимин проникает в номер следом, молча бросает на кровать орешки в шоколадной глазури, гандоны, смазку, спрашивает: готов? Юнги не готов, ему бы в душ и спринцеваться по-хорошему — в туре пиздец проблематично жить в гармонии с кишечником. Смена воды, часовых поясов, никакого режима питания, как следствие — запоры, несварение и прочие радости, не особо располагающие к анальным утехам. Чимин не любит грязь, ему нужно как в порнухе: когда все красиво, гладко выбрито, смазка сочится чистейшим альпийским ручьем и нет никакого дерьма на презервативах. Чимин перфекционист, он требователен к себе и другим, угодить ему чертовски сложно. Сложно, но не невозможно.       Юнги вяло процеживает сквозь себя чувство возбуждения, слабое и почти незаметное, но уже перехватывающее дыхание. Четыре часа драгоценной тишины и тревожного сна откладываются на неопределенный срок.       Он фырчит, сгоняет Чимина со своей кровати — нечего лезть на святая святых в одежде, да еще верхней, совсем оборзел; хватает смазку, анальную пробку, находит в багаже клизму и, по-стариковски шаркая одноразовыми тапочками, удаляется в ванную. Чимин следит за ним из-под козырька черной кепки пристальным, озорным взглядом, с лукавой улыбкой на устах. Наблюдает, как хищник из засады. Говорит, что в душ сходит у себя и, когда Юнги возвращается, он уже раздет полностью и рубится лениво в лигу легенд на кровати. Нога на ногу, распаренной красной пяточкой кверху, его придирчивый плотоядный мальчик. Такой нежный и теплый. Юнги пристраивается ложечкой, а Чимин, не отвлекаясь, отворачивается на бок, предоставляя свою увитую мышцами спину и ягодицы в полное распоряжение заботливого хена.       Фоном нарастающему возбуждению Юнги служит металлический лязг оружия и героическая игровая музыка, он гладит Чимина по животу ласково, под пальцами напрягаются твердые мышцы, туго обтянутые плотной кожей, процент жира — ноль процентов. Щиплет Чимина за впалый пупок, такой трогательный, идеальный — акушерку, что перевязала его пуповину нужно разыскать, выдать щедрую премию за заслуги перед отечеством. Чимин не присоединится к веселью, пока не закончит свою игру, ему принципиально до конца довести нужно любое дело и Юнги не смеет его торопить — когда в твоем полном распоряжении оказывается тело, на которое молятся миллионы, грех жаловаться вообще на что-либо.       На ощупь Чимин бархатистый, горячий, от него исходит уютное равномерное тепло как от разогретой на солнце глиняной вазы. Юнги скользит к его заинтересованно приподнятому члену, обхватывает широкой ладонью, взвешивает, мнет напрягшуюся мошонку, ласкает теплые шершавые яички; заставляет выгнуться к нему навстречу, еще влажному, наспех вытеревшемуся после душа. Его мальчик льнет в ответ, трется тазом, неспешно, вкруговую; вода с коротких черных волос капает на его гладкие плечи, заставляет ежиться зябко, но Юнги эти капли сцеловывает с мягкой кожи тут же, скользит языком к чувствительной шее, нюхает блаженно за розовым ушком. Его член упирается в эталонные мужские ягодицы, сильнейшие мышцы индустрии и он трется о них, чувствуя, как постепенно начинает сбиваться пульс. Чимин быстро оборачивается, чтобы полизаться несколько секунд, громко и влажно, по-животному, вновь обращает все свое внимание на планшет, но задницу свою оттопыривает круче, приглашающе.       Юнги лезет ему под ногу — хочет отсосать, трется щекой о полувставший член, от которого ровно парит теплом и сладкой негой. Юнги вбирает его в рот, пока он не выправился полностью, сосать глубоко он не умеет, но ему нравится нежить за щекой своего мягкого мальчика, ощущая, как он медленно разбухает в нем. Наливается кровью, понемногу округляя плотно обхватывающие его губы. Чимин тянет свои пальчики к возбужденному члену, начисто отмытому слюной, болезненно-твердому, сжимает под уздечкой, ведет конфетной головкой по губам терпеливого хена не глядя — он знает этот рот так же, как свои пять пальцев, знает, что его тут же подхватят умелым языком, всосут в горячий рот, неглубоко, с трепетом, с любовью.       Юнги-хен понимающий, ему можно рассказать что угодно, доверить самый страшный секрет, с хеном можно целоваться в губы, взасос, с языком или без языка — он все поймет и простит, ни за что не осудит. С хеном без лишних сомнений можно практиковать римминг или горловой минет. С хеном можно даже без резинки — абсолютное доверие основополагающий фактор их крепкого союза. У Чимина табу на секс в гримерках и в спортивных тачках, также в этот список входят любые экстремальные практики. А Юнги в этом вопросе неприхотлив от слова вообще — ему в самом начале просто хотелось приласкать Чимина, но обстоятельства сложились так, что Чимин сам приласкал его.       Когда сверху Чимин, он упоенно трахает своего хена, широко разевая рот, когда стонет и артистично запрокидывает голову назад так, что острое адамово яблоко скачет вверх-вниз. Юнги, в свою очередь, широко раздвигает ноги и задирает вверх, стонет глухо и грязно ругается. А если он еще и пьян вдобавок, то болтает без умолку: после таких актов соития Чимин в курсе многих его семейных тайн и непроработанных детских травм. Юнги по-пьяни вообще очень озорной и веселенький, он оживленно рассказывает ему про каких-то сторчавшихся друзей, про брата-лодыря и его клиническую любовь к каннамским красоткам, про то, что дрочит иногда на порнуху с золотым дождем, что любит, когда ему подчиняются и часто интересуется фистингом. Чимин знает про него много недопустимых вещей, знает и хочет забыть. А пьяный Юнги под ним мусолит свои сухие губы, вполголоса хрипит и стонет одновременно:       — Я пиздец обожаю гамбас, давай приготовлю его нам завтра. Хочу трахаться и есть гамбас одновременно...       Чимин в сексе внимательный, очень обходительный, ему нравится именно сам процесс, он не преследует цель разрядиться как можно скорее — наслаждается каждой фрикцией, не трахается, а танцует. Танцы эти разные всегда, чувственные, страстные. Он медленно, нерасторопно вытягивает из Юнги оргазм своим тазом и также медленно доводит до исступления самого себя. Наблюдательным, испытывающим взглядом, смотрит прямо в душу, упивается каждой эмоцией на бледном, осоловелом от похоти лице. Целует бережно, просит целовать себя также, требует, чтобы его боготворили, молились на него. Чимин любит доминировать, он тиран, маленький деспот и трахаются они либо так, как хочет он, либо никак вообще.       Секс с Юнги без Чимина это миссионерская позиция по праздникам с выключенным светом и под одеялом. Юнги в постели абсолютно статичный. Он как дуб, пустивший свои мощные корни глубоко в землю. Полено. Бревно. Чимин требовательно ластится к этому ворчливому куску бруса, растопырившему в стороны свои сухие щепки и кусок бруса сдается под его напором каждый раз очень просто, без боя. Отворяет дупло безоговорочно, подобострастно уставившись на своего покровителя. Как сейчас, когда Чимин наконец-таки отбрасывает планшет в сторону и, быстро перегруппировавшись, как в греко-римской борьбе, заваливает Юнги на спину и оказывается сверху. Он трется своим мелким носом о его щеку, шумно принюхивается, как щенок. Хватается за бока крепко и притискивает к себе плотнее.       Чимин может тазом молотить с подвывертом, чтобы искры из глаз и пальцы на ногах врастопырку. При этом ластиться и целоваться так нежно и робко, будто это не он сейчас тарабанит простату Юнги своим членом, а наоборот. Он ввинчивается в него увлеченно, до основания, с влажным чвоканьем, у Юнги немеют ноги от неудобного положения, он хрипит, а Чимин давит сверху сильнее, не меняет амплитуду, двигает тазом размеренно, под знакомый только одному ему ритм. Крышу сносит настолько, что белый потолок над головой плывет и смешивается с безликими гостиничными стенами. Юнги руками либо мнет мясистые ягодицы, либо держится за спинку кровати — в обоих случаях с такой силой, будто от них зависит его жизнь.       Чимин чуткий, очень наблюдательный, он знает, что Юнги нравится, когда они доходят до оргазма почти одновременно и что хен спускает очень быстро, если они страстно и влажно целуются в процессе. Самому ему нравится делать это при максимально ярком освещении, желательно перед зеркалами и, чем более распущенней его движения, тем лучше — Чимин любит смотреть на самого себя в процессе, разглядывать собственное безупречное тело: взгляд его в такие минуты становится режущим, испытывающим. С таким же строгим, требовательным лицом он делает разбор ошибок с хореографом, смотрит свои фанкамы в качестве 2160р или отснятый материал для музыкальных видео. Настоящий танцор, контролирующий в своем теле каждую мышцу, каждую связку и сухожилие, он живет движениями, стремится к совершенству, непостижимому идеалу и Юнги с радостью позволяет ему достигать новых высот.       У Чимина полностью отсутствует понятие личного пространства: когда они вместе, ему надо либо лежать на Юнги (сверху, поперек, по-диагонали), либо положить Юнги на себя, или хотя бы ногу закинуть сверху. Хотя бы палец подержать в кулаке. В идеале — сунуть руку в штаны хена и аккуратно жамкать самое драгоценное как игрушку-антистресс своими короткими пальчиками. Юнги всегда в ответ брюзжит и выглядит так будто, ему эти телячьи нежности давно осточертели, но на самом деле он не умеет грамотно просить ласку и ему крупно везет в том, что Чимин никогда его мнением касательно этого вопроса не интересуется. Просто притискивает к себе молча или сам притыкается, сопит мерно рядом и занимается своими делами. В сексе тоже самое — делают это они всегда тесно прикипев друг к другу, не считая тех дней, когда между ними есть разногласия. Юнги не может отрицать, что трахаться в такие моменты особенно приятно, когда чувства между ними кипят, когда Чимин нарочито и как-то по-детски груб, когда дергает его за узкие лодыжки, щипается и кусает в процессе, когда вбивается быстро и агрессивно, не дает Юнги прикоснуться к своему члену и достигает оргазма первым.       Но сейчас у них секс повседневный, обыденный, без едких замечаний, грубостей и злобных шлепков по упругой коже, Чимин покрывает его собой полностью, разнеженным лицом утыкается в его, вплотную. Втягивает их смешанный запах глубоко, размеренно, как на тренировке, целует неспешно, лениво размазывая между ними слюну, постанывает жалобно, тягуче.       — Дышать нечем, отодвинься, — сипит Юнги на выдохе, нехотя отрываясь от требовательных губ своего маленького террориста. Террорист в ответ хихикает, нависает сверху, отстраняясь, переносит вес на сильные предплечья.       — Такой славный, — говорит Чимин и выскальзывает из него, проводя ладонью по тазовым косточкам, впалому белому животу с выступающими ребрами, кружит кончиками пальцев по скукожившимся темным соскам. — Такой мокрый…       Юнги обтирается слепо бедрами о его эрегированный член, ерзает ягодицами по влажным от смазки простыням, словно пытается поймать выскользнувшую из него плоть Чимина. Дрочит себе вяло, руку уже свело от напряжения, а Чимин все хлюпает головкой между его ног, дразнясь, оттягивая развязку, размазывает щедро вылитую смазку по его отверстию и мошонке, глядит завороженно с каким трепетом в нетерпении сокращается Юнги. Ноги Чимина длинные, мускулистые, с лоснящейся смугловатой кожей, на бедрах у него едва заметные черные волоски, очень колючие. Его узкие крепкие бедра так и манят обнять, расцеловать их, карие глаза Юнги сверкают пьяно от желания, а острый влажный язык, облизывает собственные губы нетерпеливо, в предвкушении.       — Ты заснул там, нет? — ворчит он вскидываясь навстречу желанному твердому как камень члену, рот его искривленный то ли в наслаждении, то ли брюзжащий по обыкновению, тут же подхватывают в легкий, ласковый поцелуй.       Он чувствует грудной, низкий смех Чимина, от которого мурашки бегут по всему телу, и, наконец, ощущает, как его мальчик наполняет его собой медленно, смотрит при этом с непередаваемой нежностью прямо в глаза, неотрывно, безмолвно признаваясь в любви. Он томно и судорожно вздыхает, сладко что-то обещает, мурчит под нос нежности, осоловелым, пьяным взглядом разглядывая наслаждение, которое транслирует бледное лицо хена.       Юнги мокро слизывает с его губ высокий стон, слегка покусывает эти сочные дольки, а Чимин в ответ крепко стискивает его своими мускулами, желая слиться в единый организм.       Юнги рад, что ему довелось узнать о значительной разнице между ролями актива и пассива. Ощущение горячего тренированного тела с гладкими пластинами мышц, которое нависает сверху, контролирует, овладевает. Тягучая наполненность любимым человеком, чувство полного единения, отсутствие связных мыслей, ничего, кроме первобытного, животного желания, заставляющего раздвигать ноги шире и подмахивать, ловя ритм. Кто бы знал каким суровый и хладнокровный Мин Юнги бывает в постели со своим любовником, каким он может быть открытым, беззащитным, приглашающим. Ему стыдно и сладко от одной мысли, что на него смотрят вот так — сверху вниз. Мужчины, пренебрегающие стимуляцией простаты многое теряют.       Если бы они решились снять хоум-видео, в кадре было бы вообще непонятно кто кого трахает: они обычно настолько крепко сцеплены, что не разберешь что и куда. Атлетически сложенный Чимин, у которого развитые мышцы бугрятся в напряжении или подмахивающий ему Юнги, который с гортанным стоном насаживается на член. Они могут проводить свободное время совокупляясь до изнеможения. Юнги готов до конца своих дней глядеть в искажённое похотью лицо в обрамлении растрепавшихся, волос, готов чувствовать в себе пульсацию горячей плоти и сладкое дыхание Чимина, оседающее на его щеках влажным теплом.       — Я… сейчас… — хрипит Юнги, не в силах совладать со сбившимся дыханием, член его скачет между ними, не приласканный никем.       Кожа у Чимина становится влажной, по выбритому виску катится теплая капля пота. Мышцы на руках обозначаются четче и тверже, а он продолжает, втрахивать Юнги в матрас, как автоматизированный механизм, вдавливает его бедра с силой, работает как поршень. Сердце колотится в ушах, в висках толкается кровь. У него взгляд щупающий, пристальный, режущий, ухмылка на лице резкая, самодовольная. Он оглаживает одной рукой бедро Юнги, губами расцеловывает его крупный кадык, слюнявит кожу, сползает к ключицам, вдыхает жадно родной запах. Не настолько тщательно следящего за питанием Юнги гладить тоже приятно, он мягче, дрябленький местами, кожа у него тоньше, шелковистая на ощупь. Пахнет обычно цитрусовым гелем для душа и крепким кофе. Он отчитывает его, когда к этому запаху примешивается прогорклый запах сигарет.       Чимин сосредоточено переминает своими сочными губами его губы, чмокает их озорно ухмыляясь и тут же целует по-настоящему, страстно и жарко. На вкус и по ощущениям как сахарная дыня, воздушная, сладкая, нежная. Когда он начинает глубоко целоваться, всегда неосознанно замедляется, поэтому Юнги вцепляется в исчерченные вздутыми венами предплечья и подмахивает активнее, под правильным углом ловит простату и с беспомощным длинным стоном ощущает, как постепенно отходит в мир иной, послеоргазменный. Он уже не чувствует как грубо стискивает Чимин его бедра своими крохотными, цепкими пальчиками, глядит только на выступившую испарину на высоком лбу, на две маленькие родинки, которые хочется поймать в поцелуй. Как со стороны, он любуется разрумяненным, юным лицом, чувствует, как так же любуются им. Ему нельзя, но так хочется по-вампирски присосаться к сильной красивой шее, оставить на ней багровые отметины. Хочется пометить, хочется, чтобы весь мир знал что он — его.       Юнги кончает, конвульсивно вздрогнув, в тот самый момент, когда Чимин медово и как-то вымученно по слогам шепчет его имя. Он тонет в нирване обострившихся до предела чувств и неосознанно отталкивает от себя ходящий в нем ходуном таз Чимина, на что тот не реагирует никак, продолжает размеренно получать удовольствие от его размякшего тела, стонет сорвано и жалобно, своим длинным языком жадно и ненасытно вылизывая такой доступный полуоткрытый рот. У Юнги в этот момент в голове вакуум, мышцы наливаются приятной усталостью, он чувствует, как сохнет на его животе собственное семя, чувствует как бурно изливается в него Чимин, как он стискивает его ладонь в своей и ловит этот бесценный момент, в котором они существуют как единое целое.       Чимин с него слезать не торопится, наверняка он уже приклеился к нему, жмурится хитро и выглядит как удачно поохотившийся во дворе кот. Такой растрепанный домашний хищник. Юнги просто гладит его по крепкому бедру, наслаждаясь ощущением бугрящихся под кожей мышц. Хочется провалиться в сон, но не получается — слишком вымотались они за прошедший день. Поэтому Юнги продолжает наглаживать Чимина как сытого, отвалившегося на солнце кота, глядя на красивое лицо сквозь полуопущенные ресницы.       Они слишком часто видятся для того, чтобы разговаривать. Они не ждут друг от друга никаких возвышенных чувств и обязательств. У них есть договорённости и некое подобие графика. У них есть любовь, мягкая и спокойная. Просто существующая между ними, как нечто само собой разумеющееся, простая и абсолютно понятная.       Юнги лежит, игнорируя холод, у него начинают стыть пальцы на ногах, еще мешает яркий свет, бьющий в глаза и да, кондиционер они все-таки не выключили — не хватало им еще простыть под сквозняком или застудить мышцы в самом разгаре тура. Юнги думает очень активно обо всем этом, но даже не пытается сдвинуться с места, до тех пор, пока более деятельный Чимин не соскакивает с него попрыгунчиком. Он вытирается насухо одеялом, затем бесцеремонно выдергивает его из-под Юнги и юркает под него, накрывая их обоих.       — Свет выключи, мелкий, — бурчит Юнги. — И кондер…       — Сам… — бубнит Чимин в ответ и слово это теряется в мякоти белоснежной подушки, Юнги глядит с нежностью на приоткрытые капризно губы и абсолютное умиротворение, застывшее на моментально заснувшем лице.       Он выключает свет и регулирует кондиционер, возвращается под одеяло, чтобы обволочь своего мальчика теплой тяжестью со спины — очень не хочется узнать, что мелкий застудил поясницу на утро. Растирает большой ладонью мышцы, будто это сможет его уберечь или предотвратить недуг, вдыхает любимый запах, утыкаясь носом в его плечо. Чимин поворачивается во сне и собственнически обхватывает Юнги руками-ногами. Очень неудобно, даже больно слегка, нечем дышать абсолютно, но заснуть Юнги может только так.