точка-тире

Называй меня как хочешь и давай летать.

Как песок сквозь пальцы ночи будем пропускать.

Мне с тобой очень, очень, очень хорошо.

Я привык то, что ты рядом; и прошу еще...

У Секке против Зенона фулхаус из собственных загонов, спрятанных где-то глубоко под скорлупкой, которую все зовут манерами и имиджем, а у Зенона против Секке два года почти-фактического-брака, нежелание мёрзнуть и куча всего по мелочи, вроде удобного сожительства и объятий перед сном. Фулхаус Секке растёт до стрит-флеша, когда внутри начинается борьба его внутреннего «короля драмы» и совести. Силы примерно равны, и Бронзазза мрачно прихлёбывает кофе из стаканчика, впиваясь взглядом в экран планшета, на котором красовались очередные персонажи чьего-то очередного романа, к которому ему заказали очередную иллюстрацию. Картинка ему совершенно не нравилась, в глаза бросались множественные ошибки, к которым тут прикасался стилус, чтобы исправить. Секке интересно, почему он не может так сделать со своей жизнью и собой, ведь так хорошо было бы взять какой-нибудь планшет, оцифровать себя и стереть. Нахуй стереть те части, которые отвечают за характер и загоны, переписать, перерисовать, переделать, чтобы не осталось больше вообще ничего — на самом деле проще стереть полностью Секке, чем пытаться понять, сколько придётся исправлять то, из чего состоят его менталка. Секке скидывает Эну отредактированную работу, пусть тот и сидит всего лишь в соседней комнате, и думает, настолько ли сильно его нежелание спать, чтобы спуститься за кофе в круглосуточную закусочную. За окном дождь со снегом и падает бумажный стаканчик из их форточки. Рука отстранённо что-то выводит стилусом на экране, куда Секке смотрит, но не обращает внимания. — Ты без него не можешь, — Эн треплет его по волосам, заставляя волосы выбиться из-под ободка на очки. Он тоже пахнет кофе и у него тоже мешки под глазами. — Он тебя любит просто потому что ты – это ты. Перестань загоняться и бояться, что кто-то реально может принять тебя всего. Эн ощущается старшим братом, и Секке почти плачет от всех эмоций, которые ощущает. Схематичное лицо Зенона смотрит на него с экрана, пока его не перекрывает уведомление о новом письме. На скатерть падает первая слеза.

И без остановок я дышу тобой.

Ведь ты, как дым; ты - наркотик мой.

Ведь ты, как яд; ты, как я.

Тобою пьян! Ты - мой океан.

Секке ведёт карандашом по листу бумаги, рисуя по памяти комнату, которую пару недель назад ещё делил со своим-фактически-мужем. Интерьер наполняется мелочами, которые дарят ему ощущение, что комната жилая: на столе в разнобой лежат краски, карандаши и несколько декоративных костей интересной формы; на кровати простыни смяты и немного сползли на пол; в открытом шкафу висит рубашка и виден рукав толстовки. Секке ловит себя на том, что скучает по этой комнате и по тому виду, что открывался ему с подоконника. Не совсем на улицу, скорее то, что происходит внутри комнаты. Секке нравится смотреть на спящего под парой одеял Зенона и держать его за руку, пока вторая выводит стилусом линии и тени очередного наброска спящего лица. Секке спит по два часа в сутки, не давая в остальное время замёрзнуть Зогратису. И сейчас Секке добавляет цвет паре настенных штативов с подставкой и солнечный квадрат, падающий на кровать. Одеяла скомканы где-то в изножье постели, в розетке торчит забытая зарядка. Секке рисует чуть сероватым куски облаков за окном. Свет солнца приглушается полупрозрачной тёмно-синей занавеской. Секке смотрит на коследний незаполненный контур, нерешительно проводит кистью над палитрой, выбирая цвет, который уже давно выбрал в подсознании, а потому уже смело опускает кисточку, набирая на неё тёмный, почти чёрный, серый. Тёмные силуэты садятся на пол, прижавшись друг к другу лбами и скрестив лежащие на полу руки, скрытые переплетёнными ногами. Упавшая кисточка мажет серыми разводами белый стол, а Секке утыкается лбом в острый край столешницы. Тонкие пальцы, покрытые пятнами краски, зарываются в волосы, заодно стягивая ободок. Секке знает, что одна из спрятанных рук держит маленькую коробочку, и воет, тихо и надрывно. Эта картина показывает ту самую причину, почему Бронзазза ушёл из этой комнаты три недели назад. Горло душит паника. Руки падают вниз, а с кончика носа срывается слеза. Секке совсем тихо скулит. Ему всё ещё страшно.

И если навсегда, как птицы –

То всё равно ты мне приснишься.

А помнишь, как с тобой по крышам

Любили, но мечтали выше?!

— «Тип нервной системы отвечает за темперамент...» — говорит в наушнике диктор, пока Секке обводит набросок. Точнее проводит проводит линии контура поверх беспорядочных каракуль, пытаясь углядеть в них целостную картину. На фоне шумит кафе, на столике стоит чайник и две чашки, от одной из которых уже исходит еле заметный пар. Напротив плюхается со стоном Ваника, тут же отпивая от налитого напитка больший и шумный глоток. Секке по-совиному моргает, откладывая карандаш и наушник в сторону. Его реакции заторможены — Секке спит по двенадцать часов в сутки вместо привычных двух и просто не справляется с этим. — Хэй-хэй, Секке, давно не виделись! Уже больше месяца прошло, верно? — в начале радостная улыбка стала устрашающей, но совершенно не задела Бронзаззу, потому что его сил не хватает ни на страх, ни на попытки вообще ощущать хоть что-то, потому что он и так из последних сил борется с сонливостью. Ваника интуитивно замечает это и немного смягчается. — Почему ты ушёл тогда? Что Зенон сделал не так? — Ничего… — Секке наливает чай в свою кружку и греет озябшие пальцы. — Он ничего не сделал «не так». Я… Я просто испугался. — Даже спустя столько лет не можешь поверить, что он действительно любит тебя, чёртов трус? — Ваника смотрит жёстко и разочарованно, допивая напиток и вставая. — Если ты не объяснишься с моим братом до воскресенья, то я сама тебя к нему притащу. Она уходит, оставляя позади истощённого художника. Календарь показывал, что сегодня — пятница.

Давай, сквозь сердце ты меня пропускай.

Давай, дыши со мной – мой самый чистый кайф.

Будь ближе! С тобою я! Слышишь? Никто без тебя.

И пусть ангелы знают, что не потеряю сегодня тебя.

Секке сглатывает слюну и нервно проводит рукой по волосам, прежде чем зажать кнопку звонка. Два коротких, пауза, короткий, длинный – и ещё раз две точки. Пауза. Тире-точка-два тире, и Секке прислоняется лбом к прохладной поверхности. I L Y. У Художника горит лицо и тяжело бухает сердце, потому что это их небольшая локальная придурь: здороваться друг с другом азбукой Морзе через звонок. Секке слышит щелчок замка и отходит на шаг, чтобы его не ударило. Дверная створка движется быстро, ещё быстрее Бронзаззу втягивают внутрь. Дверь захлопывается одновременно с появлением крепких объятий и горячим выдохом в воротник. Секке утыкается Зенону в шею, зеркалит его движения вплоть до хватки на кофте и небольшого трения носом. Зогратис пахнет кофе и чем-то кисловатым, что почти перебивает привычный запах пыли и праха. — Я дома… — Секке шепчет это, чертит губами на странно тёплой коже, ощущая молчаливое усиление объятий. — Прости, что ушёл тогда. Я… — Зенон сжимает руки ещё сильнее, когда слышит заминку, а Бронзазза отмечает краем сознания, что завтра наверняка появятся синяки. Художник успокаивающе двигает кончики пальцев на чужой спине: ему всегда было сложно признаться в слабостях. — Я чертовски испугался, сам не знаю почему. Прости. Зенон один раз стучит пальцем по плечу Секке, привлекая его внимание, а потому вжимает его сильнее и дольше, делая паузу. Ещё три раза и снова пауза. Ещё одна тройка. T O O. Секке молча плачет от неожиданности, и слёзы кажутся обжигающими. Зенон осторожно прижимается поцелуем к его шее, после мягко отстраняется, чтобы коснуться губами к мокрой и горячей дорожке на щеке и прижаться лбом к чужому лбу, вытирая вновь выступающие слёзы большими пальцами прижатых к лицу Секке рук. Бронзазза щурится и пытается нежно улыбнуться, но губы слишком дрожат, и у него не получается. Зенон нагибается ближе, утыкаясь носом между виском и ухом, и хрипло шепчет: — Ты согласен стать моим мужем? Секке плачет сильнее и дрожит, но твёрдо выдыхает: — Да. Совершенно и абсолютно да. Их губы, наконец, вновь встречаются спустя долгое время, и у этого поцелуя вкус горько сладкий, как у плитки тёмного шоколада.

И без остановок я дышу тобой.

Ведь ты, как дым; ты – наркотик мой.

Ведь ты, как яд; ты, как я.

Тобою пьян. Ты – мой океан.