Кто рано встает

Солнце заглядывало в незашторенное окно, рисуя полосы на полу и стенах небольшой кухни. Уббе медитировал над чашкой с кофе, глядя на подтаявший весенний снег, когда Хвитсерк бесшумно подошел со спины и обнял, положив подбородок ему на плечо. Он был теплый, сонный и в одних трусах — только вылез из постели и сразу же пришел на кухню. Мысль об этом отчего-то рассмешила, и Уббе улыбнулся, запустив пальцы в растрепанную русую шевелюру. Хвитсерк довольно замычал, притираясь ближе. — Ты чего так рано встал, воскресенье ведь? — спросил Уббе, массируя подставленную макушку. Хвитсерк почти урчал, и от этого на душе теплело. Казалось, он вечно так может стоять, перебирая русые пряди, прижимаясь спиной к обнаженной груди. — А ты чего тогда здесь? — вопросом на вопрос ответил Хвитсерк, приоткрыв один глаз. Уббе похлопал по лежащей перед ним на столе папке с документами. — Да вот, надо разобраться кое с чем до понедельника. — Для этого вовсе не обязательно было подниматься в такую рань, — пробурчал Хвитсерк ему в шею, и Уббе слегка дернулся от того, что стало щекотно. — Утром мне лучше думается. Да и я собирался закончить до того, как вы с Иваром проснетесь. Уббе уткнулся носом в чашку, вдыхая густой кофейный запах. Горечь приятно осела на языке, когда он сделал глоток, заставляя прикрыть глаза от удовольствия. В кольце худых рук Хвитсерка было уютно, и очень хотелось продлить момент, задержаться в этом мягком утреннем мгновении, в котором нет места суете и нудным мыслям о повседневных проблемах. — Ивар спит ещё? — спросил он у Хвитсерка. — Уже нет, но сказал, что ничто не заставит его встать с постели до обеда, даже если вдруг случится землетрясение, и наш дом начнет распадаться по кирпичику. Уббе усмехнулся, поднося чашку к носу Хвитсерка. Тот взял её одной рукой и отпил немного, другой рукой продолжая прижимать его к себе. Потом Уббе достал документы из папки и начал просматривать их, задумчиво покусывая колпачок ручки. Хвитсерк ненадолго отлип от него, чтобы совершить необходимый утренний ритуал причащения к содержимому холодильника, но, покончив с ритуалом, снова прижался к Уббе. Наверное, ему тоже хотелось растянуть момент и немного понежиться. И Уббе, конечно, было приятно быть объектом его любви, но в присутствии полуобнаженного Хвитсерка очень трудно было сосредоточиться на документах. На ум шли всякие непотребства, и от этого казалось, что на кухне душно, хотя окно было приоткрыто и пропускало прохладный воздух и уличный шум. — Хвитс, — сказал Уббе спустя некоторое время, поняв, что еще немного, и он уже не сможет заставить себя заниматься делом. — Ты мешаешь мне сосредоточиться. Хвитсерк промычал что-то нечленораздельное и широким мазком лизнул его шею — от ключицы до линии челюсти. От этого по телу прошла сладкая дрожь, и буквы поплыли перед глазами. — Что ж ты делаешь, — шумно выдохнул Уббе. — Мне надо...закончить...с бумагами...а ты...не даёшь...мне даже начать. Хвитсерк игнорировал его возмущение, только крепче сжав объятьях, и продолжал вылизывать ему шею. Уббе пах имбирным печеньем, и от этого его хотелось попробовать, вылизать всего, довести до исступления своим языком, руками, губами. Хотелось вплавить его в себя и не отпускать, хотелось оставить следы, чтобы все знали, чей. Уббе закусил губу, пытаясь не выдавать своей реакции на горячий длинный язык Хвитсерка, и до побелевших костяшек сжал так и не пущенную в дело ручку. Но его тело предавало его, и накатившее возбуждение дало знать о себе нехилым стояком. Хвитсерк запустил руку под резинку его домашних шорт и сжал его член сквозь белье. Уббе тихо застонал, а Хвитс прижался теснее, заставляя почувствовать, насколько сильно возбужден он сам. — Такой влажный, — выдохнул альфа ему на ухо. — Отзывчивый. Уверен, что все ещё хочешь заниматься своими бумажками, мм? Уббе прикрыл глаза, стараясь не дышать, потому что усилившийся запах Хвитсерка, смешиваясь с его собственным, кружил голову, а эта зараза ещё и трогала там, где было жарко и мокро от выделившейся смазки. Когда Хвитсерк укусил его за мочку уха, Уббе выронил ручку, которую все это время сжимал в руке. Хвитсерк, терпение которого тоже было не вечным, хоть порой и казалось обратное, смахнул бумаги со стола, у уложил его грудью на столешницу. — Хороший, — шептал он, стягивая с Уббе шорты и намокшие от смазки трусы. — Сладкий. Мой. — Ивар бы поспорил, — усмехнулся Уббе, не удержавшись. — Но Ивар спит, — сказал Хвитсерк, избавившись от собственных боксеров. Потом им обоим стало не до разговоров. Столешница больно упиралась в тазовые косточки, но Уббе почти не чувствовал этого. Близость Хвитсерка, его руки на бедрах, его губы, оставляющие следы на раскаленной почти спине, — все это вытесняло собой лишние неприятные ощущения. Хвитсерк двигался в нем, заполняя собой, и Уббе кусал губы, чтобы не стонать слишком громко, но получалось плохо. Как можно сдерживаться, когда тебя втрахивают в столешницу, когда все внутри плавится, когда на ухо шепчут стыдные ласковые слова, от которых предательски подгибаются колени и становится ещё жарче, хотя, казалось бы, куда еще? А у Хвитсерка ни стыда ни совести и богатая фантазия, и не может он молчать, пусть дыхание и сбивается. Не может молчать, когда Уббе заливается краской, когда так протяжно стонет, когда сжимается на его члене, заставляя Хвитсерка охать, потому что становится так хорошо, что почти что больно. — Чем это вы тут занимаетесь без меня? — протянул зашедший на кухню Ивар и жадно втянул носом воздух, облизнувшись. — Ц-ц-ц, и не позвали, как не стыдно? Жадничаешь, Хвитсерк? Уббе застонал, а Хвитсерк ничего не ответил. И так ведь понятно, что да. Перед глазами заискрились звезды, и он прижался грудью к спине Уббе, сжимая зубы на его плече, пытаясь навечно вплавиться в него, стать с ним одним целым. Мысль о том, что они забыли про презерватив, вспыхнула где-то на краю сознания, но не сбавила накатившей эйфории. В конце концов, Хвитсерк всегда хотел сына. Или дочку — какая разница? Кого-то, чтобы любить.